— Необитаемый остров, — пояснил Сергей. — Японцы разрабатывают проекты искусственных островов. Нам пока это не грозит. Есть необитаемые.

Оставив слева бухту Новгородскую, Юра взял чуть мористее. Приморский отсюда выглядел каким-нибудь Зурбаганом или Гель-Гью. Показалась ещё одна скала, зазубренная, как лезвие бритвы под микроскопом. Она господствовала над бухтой, и маяк на ней стоял большой.

Вода посерела и пошла рябью. Стало свежо. Баркас заметно подбрасывало. Ветер срывал холодную злую пену и относил слова. Да ещё мотор тарахтел, как у гоночного автомобиля, так что разговаривать стало невозможно.

В бухте Рейд Паллады волна поутихла. Здесь у мыса Пемзовый притаился потухший вулкан. На воде всё ещё плавала ноздреватая разноцветная пемза.

— Совершенно пустынный край, — сказал секретарь райкома. — Только фазаны бродят меж папоротников да ив и чайки ссорятся на галечных пляжах.

— Дальше опять необитаемый остров, — кивнул Сергей. — Фуругельм.

Юра сбавил обороты, входя в узкий пролив. С левого борта открылся серый складчатый, как слоновая кожа, скальный берег и агатово-чёрные рифы, острые, как обломанные рёбра. Справа, из-за Пемзового мыса, выглянул остров Фуругельма. Он был совсем близко, этот необитаемый остров, с двумя крошечными сопками среди раздольных лугов.

Ветер теперь дул прямо в лицо, остервенело швыряя лопающуюся в воздухе пену.

— На Фуругельме прекрасные травы, — мечтательно вздохнул Наливайко, — отличная пресная вода, глубокие бухты и обширные уединённые пляжи. Как вспомнишь перенаселённый Крым, даже смешно становится. Очень нужны здесь люди, как нигде в другом месте нужны.

Ветер размазал облака по всему небу. Размытыми перьями улетали они от остывающего солнца.

Вдруг что-то завизжало, залязгало, и лодка сбавила ход.

— Пробуксовывает сцепление, — сказал Серёжа и протянул Юре три копейки.

Юра наклонился над мотором и, улучив удобный момент, сунул монету в муфту. Но её тут же стёрло и выбросило с диким, пронзительным воем. Тогда Серёжа, покопавшись в карманах, достал пятак. Эту жертву мотор принял более охотно.

— Как автомат с газировкой, — пошутил Юра.

Осторожно обогнув наклонный частокол рифов, он ввёл судёнышко в Гребешковую бухту. Хищнически разграбленная лет семьдесят назад, она была навеки покинута промысловиками.

Желтовато-белая осыпь раковин напомнила Светлане глыбу черепов на картине Верещагина “Апофеоз войны”.

Заросший ивами мыс и две похожие на гребенчатых крокодилов полосы рифов надёжно защищали бухту от ветра. Но странным показался внезапный этот переход от ветра и лёгкой качки к абсолютному спокойствию и тишине. Это было колдовство, и всё здесь казалось заколдованным: зеленеющая стеклянная толща необыкновенно прозрачной воды, ленты зостеры и неподвижные звёзды на битых черепках гребешков, жуткая костяная груда на берегу.

Дно быстро повышалось. Баркас пошёл малым ходом. Серёжа перебрался на нос и, хотя на дне была видна самая малая песчинка, принялся промерять глубину багром.

— Стоп, — скомандовал он и бросил якорь. — Теперь чуть назад.

Якорь не зацепился за грунт, а пополз по песку, разгребая раковины. Только после третьей попытки его тупые лапы зарылись куда-то в траву, и канат натянулся. Все попрыгали в шлюпку и на вёслах пошли к берегу. Но и “Тёща-Кума” не смогла довезти до места. Её просмоленное днище заскрипело о гребешковую груду и остановилось. Пришлось Юре, благо он был босиком, прыгать в воду и подтаскивать шлюпку к берегу.

Жадно вдыхая первозданные запахи необжитой земли, Светлана забралась на гремящую гору. И хотя она совершенно инстинктивно старалась не раздавить вымытые дождями и солнцем раковины, они лопались под ногой с жалобным скрежетом.