— Не смей так говорить! — рассердилась Миллисент. — Знаешь, сколько людей молилось за твое возвращение? Это и твои мама, и бабушка, и все друзья в Мелбери-Холле, в том числе и я, и люди, знавшие тебя в Кнебворте.

— Не стою я этого, — опять заплакала Вайолет. — Я ведь ровным счетом ничего не сделала, чтобы заслужить их любовь.

— Однако у тебя это получилось. — Миллисент взяла ее за руку. — Всякий раз, когда я в Мелбери-Холле случайно встречала старого Мозеса, он задавал мне один и тот же вопрос — когда ты вернешься назад? Джонах неоднократно говорил мне, что они часто видели старика на дороге в Сент-Олбанс, поджидавшего почтовый экипаж. Ты можешь увидеть красивые корзины, которые он сплел специально для тебя. Он рассказывал мне, что ты всегда несла лучшую корзину, сделанную им, когда уходила в деревню.

Миллисент вынула из рукава носовой платок и подала Вайолет.

— Миледи, в эти месяцы, если меня не тревожили заботы о пропитании и крове, не терзали тяжелые мысли о том, что мне лучше всего было бы умереть, я всегда думала о Мозесе. Я помню, как встретила его впервые, его черную морщинистую кожу с рубцами от кнута. Я вспоминала рассказы о тяжких испытаниях, выпавших на его долю, и думала о доброте, которая никогда не оставляла его сердце. Благодаря ему я все еще живу на земле. — Заплаканные глаза Вайолет встретились с глазами Миллисент. — А также благодаря вам. Вы показали мне, что в жизни надо быть сильной. Живя рядом с вами столько лет, я видела, как вам доставалось, и все равно вы делали своим слугам очень много добра. Когда я брела по торфяникам под порывами ветра или дождя со снегом, вы являлись мне словно ангел и вели вперед.

— Вайолет, — всхлипнула Миллисент, снова привлекая ее к себе. Она молча благодарила Бога за то, что он позаботился о Вайолет, и за то, что он наделил Охеневаа целительной силой, которая вселила в нее надежду.

— Я хочу рассказать вам все. — Вайолет отодвинулась от графини. — Я не могу утаить от вас и доли правды.

Миллисент догадывалась, что происходит в душе Вайолет. Она ведь тоже не находила себе места, пока откровенно не рассказала Лайону обо всем, что сопутствовало смерти сквайра Вентворта, и потому считала, что должна дать Вайолет возможность облегчить душу. Как только Вайолет заговорила, Миллисент уже знала, что никакое преступление, совершенное Вайолет, не изменит ее отношения к ней.

Миллисент был дан второй шанс и в жизни, и в счастье, и такой же шанс должна была получить и Вайолет.

* * *

В мире нет справедливости, в этом Гвинет была уверена.

Разве Дэвид покинул бы ее с таким невозмутимым видом? Тогда как у нее был истерзанный и измученный вид. Волосы и платье были в беспорядке. Что там ни говори, но жизнь с ним, конечно, не будет ровной и гладкой. С самодовольным выражением лица он стоял возле окна, делая вид, будто рассматривает Баронсфорд, тогда как она пыталась привести себя хотя бы в относительный порядок. С ее перевязанными плечом и ребрами это было не так-то легко сделать. Забавно, но несколько минут назад это ей почему-то не мешало.

— Я обещал матери, вдовствующей графине, садиться с ней за стол по крайней мере один раз в день. Ты не против того, чтобы поехать к нам в Баронсфорд и вместе пообедать?

— Я не могу.

Он заставлял ее надеяться, что им удастся преодолеть все трудности, какими бы они ни были. Они уже обсудили Эмму, но Гвинет пока не удалось найти повод рассказать ему о своем писательском труде, а главное — о шантажисте, который ее преследовал.

— Будет лучше, если я останусь здесь и буду выполнять предписания врача.

— Поедем.