— Спасибо, но…

— Жена. Да, я помню, — кивает Штурман и аккуратно отталкивается ногой от стены, раскачивая гамак. Веревка трещит, как корабельные снасти, приводя комнату в странное оживление. У кромки воды Селеста поднимает голову, как будто слышит этот звук. — По-настоящему я завидую только вот этому моменту. Он никогда не вернется. Тот самый, что может изменить всю твою жизнь. Как только ты сядешь на самолет и забудешь об этих краях, момент закончится. Как не бывало. А еще говоришь, что в детстве мечтал о приключениях.

Лица проступают сегодня более четко, чем накануне. Портрет в раме оказывается старым капитаном в напудренном парике и с блестящими пуговицами на кителе. Иноземные колонии. Чужая могила. Капитан, кажется, сверлит Якоба взглядом.

— Мечтал, — соглашается Якоб, пытаясь прочесть крохотную табличку под картиной. — Но я повзрослел.

— Ой ли?

— А ты как здесь оказался? — спрашивает Якоб, стряхивая с себя морок. — Как ты построил все это… у тебя здесь огромное владение. Опреснитель, теплоизоляция, еда… — перечисляет он и ловит взгляд Селесты, которая тут же отводит глаза, чтобы Штурман не увидел. — Два верных помощника, или кто они там. Не хочу показаться нескромным, но мне интересно…

— Конечно интересно, — перебивает Штурман и улыбается. Он показывает куда-то за голову Эмерсона, который вбивает в доску гвоздь. — Мне бы тоже было интересно. Меня выбросили в море, как тебя. Но сегодня я выбираю эту жизнь посереди моря. Десять лет назад мой корабль налетел вон на те камни, слева от пальм, видишь? И у меня был выбор: выжить или погибнуть. Я был обыкновенным вором, довольно посредственным моряком и совсем уж отвратительным другом. Так что, когда приплыли спасатели, я им велел убираться. Решил построить здесь что-нибудь достойное. И с тех пор люди приезжают в мой бамбуковый дом, год за годом, и каждый приходит к одному и тому же выводу.

Якоб наклоняется вперед, сидя на стуле. У Штурмана явно не все дома, но история его захватывает.

— И что это за вывод? — спрашивает Якоб уважительным шепотом.

— А вот этого, — Штурман смакует каждое слово, как бы дразнясь, — ты никогда не узнаешь, если сейчас уплывешь.

Якоб старается не рассмеяться, затем поднимает и ставит на место щербатую чашку чаю. Тело его кажется непривычно тяжелым, как бывает от депрессии, но тяжесть немного другая, металлическая. Одежда, которую ему дали, почти подошла. В штанах цвета хаки и кроссовках он похож на покорителя пустыни, случайно попавшего на этот остров из совсем другой истории. Рубашку он переодевать не стал. Это подарок Лоры. К тому же кровь отстиралась.

— Я хочу уплыть сегодня, Питер. Все же рискну.

— Хорошо, — отвечает Штурман с нескрываемым разочарованием. Он выходит и поднимает руку. Эмерсон бросает молоток и бежит к нему.

— Ну что? — спрашивает Эмерсон, который выглядит чем-то недовольным.

— Возьми большую лодку, — приказывает Штурман, — высади Якоба на том берегу и тут же возвращайся.

— То есть… — начинает Эмерсон, поднимая бровь.

— Нет, не в большом порту. На старом причале. И повторяю: возвращайся сразу.

Селеста прекращает работу и смотрит на них уже безо всякого стыда. Она улыбается так, будто хочет что-то сказать. Но вместо этого подходит поближе и встает за спиной Эмерсона. Взгляд ее устремлен куда-то мимо всех, в темное нутро острова. Она издает странное горловое урчание, выдающее то ли волнение, то ли страх. Затем крепко обнимает Якоба и тут же отталкивает.

— Селеста всегда грустит, когда новые друзья уезжают, так что ты не медли, Якоб, слышишь? — говорит Штурман, приобнимая девушку одной рукой.