|
В своем письме руководству края он образно (и как ему казалось убедительно) объяснил, что сажать на Алтае кукурузу — это все равно что строить военно-морской флот в Тверской области. Наверху, однако, метафоры не поняли и погнали несговорчивого председателя из партии. Партии, в которую его за пару лет до этого силком приняли. Заодно ему припомнили его плен в Штуттхофе и упрекнули в том, что пока «советский народ героически боролся против фашистской гидры, такие, с позволения сказать, солдаты, как Сухоручко, прохлаждались на нарах в немецких концлагерях». Сухоручко, конечно, сильно удивился такой формулировке, но духом не упал и даже отправился в Москву за правдой. Проведя несколько суток в приемных высокопоставленных чиновников, он получил инфаркт и умер, не приходя в сознание. Ни родных, ни близких у него не было, как следовало из истории его жизни. Не обнаружив родственников у умершего, работники прокураторы, не мудрствуя лукаво, сожгли его труп в одном из московских крематориев. Ирония судьбы: избежав сожжения в фашистском концлагере, Сухоручко не сумел избежать его на родине. Много лет спустя в немецких архивах были обнаружены документы, подтверждавшие, что Сухоручко не только побывал в лапах доктора Прельвитца, но и стал единственным пациентом, успешно пережившим операцию по удалению «центра удовольствия». Однако до самой смерти никто (включая самого покойника) не догадывался, что этот центр у него отсутствует. Мужиком он был хмурым и неразговорчивым, как, впрочем, и большинство людей вокруг него, где бы он ни находился — в советском ли лагере, в совхозе ли на Крайнем Севере или в бесконечных очередях у московских чиновников в приемной. Так что он очень даже легко вписывался в любой советский пейзаж. И знать не знал, что у него какой-то там центр удовольствия вырезан.
Что же касается Прельвитца, то он благополучно добрался до Аргентины. Забрался вглубь страны, женился на местной красотке (которая ему родила сына и дочку) и стал работать доктором, а в свободное время путешествовал по миру с фальшивыми документами. Для этого ему пришлось на короткое время вернуться в Германию, где он обновил свой паспорт и полностью легализовался. И даже мог бы, наверное, остаться в Европе, но не захотел. Один раз он с женой и детьми даже слетал в Израиль. Моссад, который искал его с образования еврейского государства, не мог и предположить, что в какой-то момент Прельвитц ходил у них под самым носом. По иронии судьбы на совести Прельвитца не было ни одного убитого еврея. Из четырех пациентов (тем более добровольцев) лишь одного можно было считать таковым, но и он умер от разрыва сердца до, а не во время или после операции. Гораздо больше оснований для поисков Прельвитца было у английской разведки, так как один из скончавшихся пациентов был англичанином, но у MI-6 хватало, видимо, других забот. И вообще Прельвитца можно было обвинить разве что в сотрудничестве с режимом, но в нем можно было бы обвинить весь немецкий народ, так что при хорошем адвокате Прельвитц мог бы запросто получить условный срок. Но он чувствовал, что в военных архивах творится такая неразбериха, что его запросто могли перепутать с его предшественником Церром или еще с каким-нибудь садистом, и иди потом доказывай, что ты не верблюд. Тем более что ему и с фальшивым паспортом было хорошо. Единственное, что его действительно мучило и не давало покоя, — это мысль о Сухоручко. Он не понимал, каким образом столь филигранно проведенная операция никак не сказалась на поведении и психологии пациента. Равнодушие, с которым Сухоручко жил до операции плавно перетекло в равнодушие, с которым он относился к жизни после операции. Неужели, думал Прельвитц, я где-то ошибся? И даже сидя в самолете, выполнявшем рейс Буэнос-Айрес — Тель-Авив, в окружении немногословных агентов Моссада, он продолжал думать о Сухоручко, но так ничего и не понял до того самого момента, когда почувствовал сильный укол в области сердца и в глазах его потемнело. |
