— Ну, а о чем вы чаще всего думаете? — спросил гипнотизер, подавая одной рукой неутомимому, но уже изрядно вспотевшему Губину укатившийся резиновый мячик.

У Просвирина странно блеснули глаза, и он, тщательно артикулируя, неожиданно произнес:

— Кровь… много крови…

В зале тут же наступила гробовая тишина. И не только в зале. Замолчал менеджер-марсианин. Поскользнулась и едва не упала пытавшаяся сделать фуэте бухгалтерша. И даже Губин уронил все четыре мячика, которые в наступившей тишине звонко застучали-запрыгали по деревянному настилу сцены. Одна лишь «трикотажница», видимо, напрочь забыв русскую речь и потому не понимая, о чем говорит учитель, продолжала бубнить себе под нос что-то «французское».

— Да! Кровь! — воскликнул оживившийся Просвирин. — Я слышу, как хрипят в предсмертной агонии жертвы… Как борются за свою никчемную жизнь… Как умоляют пощадить… У них синеет лицо и закатываются глаза… Я беру нож и втыкаю его им в живот… или режу горло… мужчинам отрезаю их…

В зале кто-то охнул, заглушив финал фразы, но и без того было понятно, что Просвирин собирается отрезать у мужчин. Жена Просвирина, густо покраснев, бросилась к дочке и зажала ей ладонями уши. Ее примеру последовали остальные мамаши. Один мальчик принялся отчаянно вырывать голову из ладоней мамы, надсадно вереща:

— Я хочу про отрезание послушать!

— Я тебе дома расскажу, — прошипела мамаша и поволокла сына за руку из зала.

Мужчины в зале застыли, как восковые фигуры, не зная, как реагировать на этот неожиданный монолог Просвирина. По некоторым лицам еще блуждала улыбка, но теперь это была улыбка растерянности. Потом все стали морщиться от недоумения и омерзения. Просвирин тем временем почти перешел на крик.

— Мне нравится резать людей! Потрошить их внутренности!

В зале раздались первые выкрики.

— Хорош уже!

— Пусть заткнется наконец, сказочник, ёпти!

— Алло, доктор, буди этого пидора, иначе мы тебе самому кое-что по самое не могу отрежем!

Испуганный гипнотизер принялся делать пасы над лицом Просвирина, шепча что-то про «на счет три», «вы хорошо выспались» и так далее.

Мамаши тем временем уже поволокли своих детей к выходу. Одна из них, пробираясь мимо жены Просвирина, набрала в рот слюны и харкнула той в лицо:

— Извращенка!

Ольга мужественно стерпела оскорбление и ничего не сказала. Но, едва обидчица вышла из зала, сама поднялась и потащила за собой упирающуюся дочку.

— А папка?! — удивленно закричала дочка.

— Нет у тебя больше папки, — процедила Ольга сквозь зубы.

Наконец, Просвирин пришел в себя и открыл глаза. Чувствовал он себя превосходно. Как будто выспался после напряженной трудовой недели. По его лицу блуждала счастливая улыбка, а на глазах выступили слезы радости и умиления. Его, правда, немного смущала гробовая тишина, тяжелой тучей повисшая в сильно поредевшем за время сеанса зале, и злые, напряженные взгляды зрителей, устремленные на него, но, может, у него просто разыгралась фантазия? Он обвел присутствующих удивленным взглядом и, повернувшись к гипнотизеру, спросил:

— Я свободен?

Тот, сглотнув комок, хрипло ответил:

— Да.

Просвирин потянулся, разминая затекшую шею, а гипнотизер, опомнившись, бросился к остальным участникам представления. Он быстро «разбудил» толстую балерину, француженку-трикотажницу и жонглера Губина.