Стоило ему произнести: «Это уж как пить дать», сосед начинал говорить про выпивку, алкоголь, историю самогоноварения на Руси и так далее. А если говорил: «Это точно», сосед начинал рассказывать про своего одноклассника, который тоже все время говорил «это точно». И как потом этот одноклассник стал большим начальником, но по-прежнему любил к месту и не к месту говорить «это точно!». И как его «заказали» конкуренты, и как его застрелили, и как потом хоронили. И как приятели-острословы предложили написать на могильной плите покойного даты рождения и смерти, а ниже приписать: «Это точно».

Глебов из вежливости посмеялся, но про себя решил больше не комментировать речь соседа, чтобы не давать повод для очередного рассказа. Так он перешел на бессловесное кивание, но и это не помогло. Сосед стал сам выдумывать себе темы для рассказов. Пролетел комар — он начинал говорить о комарах. Зашла проводница — он принимался рассуждать о женщинах. Глебов уже начал сходить с ума от этой говорильни, но, как назло, у него не было ничего, чем можно было бы себя демонстративно занять: ни книжки, ни газеты, ни кроссворда. Пару раз он сходил покурить в тамбур. Потом расстелил белье, но было двенадцать дня и ложиться спать было бы как-то странно. Да и если б лег, то пришлось бы изображать сон, что было бы еще мучительнее.

«Вот привязался», — проклинал болтливого попутчика Глебов, понимая, что обречен.

Но тут сосед, кажется, и сам начал сдавать. То ли темы закончились, то ли притомился. Напоследок он рассказал одну историю, которую как будто специально приберегал под конец, чтобы лучше запомнилась.

Работал он лет десять назад бухгалтером на одном складе, и был у него коллега-сменщик, одноногий старик. И спросил он его как-то про ногу — мол, через что беда-то вышла? И старик рассказал. В молодости провожали они приятеля на вокзале. Ну, выпили, то да се. И попалась им цыганка. Ну, под настроение согласились, чтоб она им погадала. И вот всем она что-то такое расплывчато-приятное предсказала, а ему, как кастетом под дых, — мол, вижу самолет, и в самолете произойдет с тобой беда, покалечишься на всю жизнь.

Ну он, конечно, посмеялся, поскольку был пьян, да и что ему оставалось? Заплакать на глазах у дружков? Нет, конечно. Но в душе перепугался до смерти, и с тех пор в самолет ни ногой. Все летают, а он один — то на поезде, то на пароходе, то на машине. Когда как, в общем. А главное, что самолетов избегал любых: от модельных до музейных. Пришел он как-то в гости к друзьям в новую квартиру. Те ему всё показывают, рассказывают. Дошло дело до детской комнаты. А она тем интересна, что там не четыре угла, а вроде как пять. Он и спрашивает, а почему пять углов-то. А они ему говорят, что вот так архитектором задумано было. А главное, добавляют со смехом, что сын их шестилетний называет комнату из-за этого лишнего угла самолетом. Наш герой, как услышал это, чуть не умер от страха. Вылетел оттуда пулей. Причем на пороге споткнулся о порог и разбил большой палец ноги. Так сильно разбил, что ноготь напополам треснул, а сам палец сгибаться перестал. Однако назвать это сильным увечьем он не мог и потому по-прежнему считал, что мрачное пророчество ждет своего часа. А спустя пару месяцев разбилась в автокатастрофе его жена. А еще через полгода сына в армии деды до смерти зачморили. И остался наш герой без семьи, зато с пророчеством насчет самолетов. И так ему тошно стало, так невыносимо ждать еще какой-то беды, когда и так вся жизнь — сплошная беда, что он назло пошел в парк аттракционов, где его приятель служил. Нарезался до поросячьего визга, залез в аттракционный самолет и попросил приятеля прокатить его — будь что будет.