— Нина Иванна! Нина Иванна! Роженица.

— Что, опять?! — сонно пробурчала акушерка, не поднимая головы.

— Ну да. Надо идти.

Нина Ивановна с трудом оторвала тяжелую голову от стола и посмотрела на Зою заплывшими от сна глазами.

— Ну, ёб твою мать, Зоя! Почему как с тобой в одну смену, так одна и та же хрень!

Зоя отчаянно заморгала мгновенно намокшими ресницами, и рот ее искривился.

— Я же не виновата, — выдавила она, всхлипывая.

— Ну всё, всё, — поморщилась Нина Ивановна. — Иди лучше Павла Борисыча кликни.

— Ой, нет, — моментально перестав всхлипывать, испуганно сказала Зоя. — Он в прошлый раз в меня табуреткой запустил. Сказал, что я рожениц приманиваю. Типа в мою смену всегда перебор.

— Ладно! — хмуро процедила акушерка и, шаркая усталыми ногами, побрела в коридор.

Четвертая роженица была из области — простая деревенская девка с выпученными коровьими глазами, в которых, казалось, с момента рождения и уже, видимо, до смерти застыло испуганное удивление. Она ничего не говорила, не охала и не стонала. Держалась одной рукой за живот, словно готовилась, если что, подхватить выскользнувший плод.

— Немая, что ли? — хмыкнула Нина Ивановна и, не дождавшись ответа, приказала той ложиться на кровать для родов.

Девка легла послушно, раздвинув ноги.

Через минуту Нина Ивановна уже хлопотала возле роженицы, подсказывая, какую позу лучше принять, и предупреждая, что если та вздумает брыкаться, то получит сдачи. Павел Борисович стоял рядом, зевал и хмуро бормотал что-то вроде «как мне это все остоипиздело».

Однако стоило роженице слегка напрячься, как ребенок тут же сам полез наружу.

— Ну надо же, — удивилась Нина Ивановна, — первый раз такое вижу.

Павел Борисович хмыкнул, но ничего не сказал.

Ребенок лез бойко, деловито, словно уже не в первый раз. Казалось, он даже не нуждался ни в чьей помощи. Через минуту он уже был в руках у акушерки — пухлый, довольный, розовый. Нина Ивановна отточенными движениями пережала и перерезала пуповину.

— Сын? — тихо спросила роженица, приподнимая голову.

— Сын, сын, — хмуро отозвалась акушерка, обтирая младенца.

— Значит, Кузя, — улыбнулась роженица.

— Да ё-моё! — неожиданно разозлился гинеколог. После чего махнул рукой и вышел вон.

— Чего это он? — удивилась роженица.

— Да сегодня что ни имя, то черт-те что. Одна — Лукерья. Двойня — так те вообще Пантелеймон и Варфоломей.

Нина Ивановна растерла Кузе спинку, чтобы он закричал, но так как Кузя упрямо молчал, она вздернула его вверх ногами и хлопнула по заднице. И снова безрезультатно. Тогда акушерка принялась отчаянно шлепать ребенка, приговаривая в такт:

— Давай, сукин сын, ори, мать твою!

Роженица с перекошенным от страха лицом наблюдала за этой малопривлекательной процедурой.

— Ай-а-я! — неожиданно крикнул висящий вверх ногами Кузя и, извернувшись, плюнул прямо в лицо акушерки.

Та вскрикнула и с испуга выронила ребенка прямо на грудь матери, которая успела поймать сына в свои мягкие объятия.

— Свят, свят, свят! — закричала Нина Ивановна, вытерла плевок и перекрестилась. Перекрестилась она, правда, слева направо, так как вечно путалась, с какой стороны и в какую надо.