|
М. Кобищанов. Отмечая определенную неясность «всемирно-исторической» роли полюдья, Ю. М. Кобищанов вместе с тем находит достаточно оснований заключить о важном значении «этого института в процессе генезиса феодализма».<sup>764</sup> В «полюдье-дани» он обнаруживает одну «из наиболее примитивных форм феодальной ренты», а также «прообраз ренты-налога».<sup>765</sup> Систему изъятия прибавочного продукта посредством полюдья ученый считает раннефеодальной.<sup>766</sup> В ключе этих положений Ю. М. Кобищанов и толкует древнерусское полюдье X в.: «В Киевской Руси варяжская династия в лице Игоря и его вассала Свенельда значительно увеличила тяжесть ренты во время полюдий к древлянам и уличам».<sup>767</sup> Построения Ю. М. Кобищанова страдают, как уже нами отмечалось, такими существенными недостатками, как смешение дани и полюдья, неразличение внешних и внутренних сборов, т. е. сборов с «чужого» и «своего» населения,<sup>768</sup> отсутствие динамического подхода в изучении полюдья. В результате он постулирует, а не доказывает свои положения.
Сохранение древнерусским полюдьем X в. религиозного (ритуально-магического) значения, связанного с обожествлением правителя,<sup>769</sup> делало этот институт нерасторжимым с сакральной личностью князя. Чтобы полюдье состоялось, необходимо было непосредственное участие в нем князя. Лица некняжеского достоинства не могли в данном случае служить заменой. Нельзя было князю передать кому-нибудь другому право на полюдье.<sup>770</sup> В этом — еще одна коренная особенность полюдья по сравнению с данью, которой киевские князья X в. порою жаловали наиболее влиятельных мужей из своего дружинного окружения.<sup>771</sup> Отчисления от дани в форме десятины получала, как известно, и юная русская церковь.<sup>772</sup> С полюдьем было, по-видимому, сложнее. В одной из ранних своих работ Я. Н. Щапов по поводу полюдья писал: «Система сбора этого вида дани, вероятно, отличалась от других видов и не позволяла делить его с церковью».<sup>773</sup> Историк тонко подметил невозможность наделения церкви полюдьем. Зря только он отнес полюдье к одному из «видов дани» и объяснил «системой сбора» отсутствие возможности его раздела с церковью. Древнее полюдье, как мы знаем, нельзя причислять к данничеству. Что касается «системы сбора» полюдья, то она являлась производной от характера данного платежа, неразрывно связанного с князем и требующего от последнего ритуального «объезда» подвластной ему земли, а также прямого, исполненного языческой обрядности его общения с живущим на ней населением. Возникает естественный вопрос, не языческая ли суть полюдья отвращала от него церковь? А за ним напрашивается другой: не потому ли материальное обеспечение только что учрежденной на Руси церковной организации не включало поступления от полюдья? Мы склоняемся к утвердительному ответу на поставленные вопросы. Впоследствии Я. Н. Щапов стал иначе рассуждать об обеспечении церкви десятиной от полюдья: «Платил ли (князь десятину также от такой части своего приходного бюджета, как полюдье, собиравшееся ежегодно осенью и зимой путем объезда князем и его дружиной территорий восточнославянских княжеств, вошедших в состав государства Руси? В приведенных выше свидетельствах о десятине Х-ХIII вв.<sup>774</sup> слово "полюдье" не упоминается. Смоленская уставная грамота 1136 г. вначале исключает полюдье из числа поступлений, от которых платится десятина. Однако само ограничение ("кроме полюдья") говорит, скорее, о новом изменении старого порядка в 30-х годах XII в., а не о подтверждении старого. К тому же от полюдья, которое собирается в Копысе и Лучине, на пограничных землях Смоленского княжества, десятина все же отчисляется и по грамоте 1136 г. |
