|
е. «не имеющий права речи, права голоса в жизни, рода или племени, не имеющий права говорить на вече».<sup>234</sup> Однако можно предположить и другое. Вполне возможно, что в древности отроками славяне называли не только детей, но и тех, кто не умел говорить на славянском наречии — пленников из чужих, неславянских земель. В этой догадке мы опираемся на мнение выдающегося знатока славянских древностей Любомира Нидерле, который писал: «Слово отрок (otrok) первоначально означало того, кто не умеет говорить, и отсюда легко объяснить, почему им назывались и дети и иноплеменные пленные». Еще раз возвращаясь к данной теме, Л. Нидерле отмечал, что поначалу отроками называли тех, «кто не умел говорить, то есть и детей и чужеземных работников».<sup>235</sup> Отроки, стало быть, составляя разряд военных слуг князя, свою родословную вели от рабов-пленников. Они, конечно, не являлись новообразованием X в. Их появление при восточнославянских князьях надо, вероятно, связывать с возникновением в IX в. постоянных княжеских дружин.<sup>236</sup>
Полагаем, что сказанного вполне достаточно, чтобы к почить о наличии у восточных славян обращенных в рабство пленников, используемых в военном деле. Еще одна сфера приложения рабского «труда» у восточных славян VIII-Х вв. — наложничество, доставшееся в наследство от предшествующих времен. То была доступная всем (от рядовых до знатных) форма использования пленных женщин. По рассказу Ибн Русте, славянский царь ежегодно объезжает подвластных ему людей. «И если у кого из них есть дочь, то царь берет себе по одному из ее платьев в год, а если сын, то также берет по одному из платьев в год. У кого же нет ни сына. ни дочери, то дает по одному из платьев жены или рабыни в год».<sup>237</sup> Замена платья жены на платье рабыни не оставляет сомнений в том, что под последней надо разуметь наложницу.<sup>238</sup> Б. А. Рыбаков, осмысливая свидетельство Ибн Русте, замечал, что «рабыни есть даже у простых людей».<sup>239</sup> С этим замечанием ученого следует согласиться. Известие Ибн Русте, действительно, дает основание говорить о наличии наложниц у самых широких кругов восточнославянского люда. Тем более не приходится сомневаться в том, что наложницы из рабынь являлись непременной частью досуга знати. К тому же у знатных лиц, по всему вероятию, наложниц было больше, чем у рядовых соплеменников. Особенно отличались в этом отношении властители. Ибн Фадлан рассказывает, что ложе царя русов «огромно и инкрустировано драгоценными самоцветами. И с ним сидят на этом ложе сорок девушек для его постели. Иногда он пользуется как наложницей одной из них в присутствии своих сподвижников. . . ».<sup>240</sup> Вспоминается и князь Владимир Красное Солнышка который имел 300 наложниц в Вышгороде, 300 в Белгороде и «200 на Берестове в селци».<sup>241</sup> Сам Владимир был «робичичем», т. е. сыном Святослава от рабыни. Нам она известна. Это — Малуша, «ключница» княгини Ольги.<sup>242</sup> Любовные подвиги царя русов и князя Владимира, описанные Ибн Фадланом и древнерусским книжником, связаны, безусловно, с традициями, уходящими в глубь времен и обусловленными не столько половыми наклонностями правителей, сколько архаическими представлениями о роли и назначении носителей власти. Древние люди верили, что жизнь и душа вождя «симпатическими узами связана с благосостоянием всей страны, что в случае его заболевания или старения заболеет и перестанет размножаться скот, урожай сгниет в полях, а эпидемия унесет людские жизни... Весьма симптоматичен в этой связи тот признак одряхления, который решает участь правителя, а именно его неспособность сексуально удовлетворить своих многочисленных жен, другими словами, продолжать род».<sup>243</sup> Отсюда становится понятной пикантная подробность, сообщаемая Ибн Фадланом: соитие царя русов с наложницами в присутствии своих «сподвижников», чем удостоверялась физическая сила царя и, следовательно, его способность дать управляемому им народу благоденствие. |
