Она старалась взять себя в руки, успокоиться и подумать о чем-нибудь хорошем, но слезы все лились и лились, словно там, глубоко в душе, прорвался наружу бездонный источник. Марьяна вытирала глаза бумажной салфеткой, но скоро она превратилась в мокрый, слипшийся комок, а идти за новой было лень.

Как будто почувствовав ее настроение, Найда сначала сильнее прижалась к ней, а потом вылезла из своего укрытия и принялась истово вылизывать лицо и руки, как будто хотела утешить.

Марьяна обняла ее.

— Найда, Найдочка, найденыш мой… Да, да, ты моя хорошая… Только ты одна у меня и есть, — повторяла она, гладя мягкую волнистую шерстку.

Словно иголка, уколола новая мысль — а что будет с Найдой, если с ней самой что-то случится? Ну, заболеет, к примеру, по-настоящему, или в аварию попадет, или кирпич на голову свалится? Пропадет, точно пропадет… Значит, надо взять себя в руки — хотя бы ради Найдочки.

Она и сама не заметила, как заснула, прижав к себе собаку. Найда, умница, не шевелилась, прижавшись к ней всем телом, согревая ее своим теплом, словно большая мохнатая грелка.

Марьяне снилось, что она приходит к себе домой — и не узнает ничего. Привычный простой и строгий минималистский интерьер сменился какими-то рюшечками и подушечками, на стенах появились странные картины с цветами и птицами — нарочито примитивные, будто их нарисовал ребенок, и в то же время, глядя на них, хотелось улыбаться, с потолка свисал расписной шелковый абажур… Наверное, любой модный дизайнер упал бы в обморок от подобной пестроты, но таким теплым уютом сразу повеяло в доме! Теперь здесь хотелось жить, а не только спать, приходя с работы.

Марьяна ощутила знакомый запах кофе и яблочного пирога — совсем как в детстве, у бабушки! — и снова чуть не расплакалась. Но только она подумала об этом, как дверь в кухню приоткрылась и бабушка сама вышла ей навстречу. Марьяна помнила даже сейчас, что уже много лет ее нет в живых, но Варвара Алексеевна выглядела точно так же, как в тот последний вечер, когда подарила ей бирюзовый браслет, — то же пестренькое домашнее платье, тяжелый узел седых волос на затылке, очки в роговой оправе… Даже тапочки те же самые, клетчатые!

— Бабушка! — Марьяна просто обомлела от изумления и замерла на пороге. Она хотела сказать: «Ты же умерла!» — но почему-то не смогла вымолвить этих слов.

— Здравствуй, Надюша! — бабушка с улыбкой чуть наклонила голову набок, разглядывая ее с головы до ног. — Вот какая ты стала, оказывается… А я вот в гости к тебе решила зайти, пироги затеяла. Ты-то, я смотрю, не готовишь совсем… Муж твой скоро придет, чем его кормить станешь? Вот то-то же.

— Нет у меня никакого мужа! — возмутилась Марьяна. — Ты, бабуля, что-то путаешь.

— Нет, говоришь? — Варвара Алексеевна лукаво прищурилась. — Это тебе, милая, только кажется. Ничего-то ты не знаешь пока… Ну, ладно, проходи скорее, а то у меня там духовка перегреется.

Марьяна хотела было обнять ее, прижаться, как в детстве, но бабушка легко отстранилась, вытянув вперед руки, испачканные в муке. Только сейчас Марьяна заметила, что выглядит она немного странно — лицо ее все время менялось, словно отражение в воде. На миг ей стало страшно. Она почувствовала себя Красной Шапочкой из детской сказки. «Бабушка-бабушка, почему у тебя такие большие зубы…»

А Варвара Алексеевна все хлопотала вокруг, накладывая на тарелку румяные пирожки.

— Ты садись, садись. Я ненадолго. Ты вот что…

Бабуля села напротив, сложив на коленях морщинистые руки.