К середине июня меня стали осаждать новые мысли. Всё чаще и чаще ощущал я неудовлетворённость. Чего-то мне не хватало. Казалось бы, я своего добился: у меня есть собственные рабы, я могу распоряжаться ими так, как мне заблагорассудится. Они были в полной моей власти, я владел ими, как какой-нибудь вещью — да они, собственно, и были для меня не более чем вещь. Я был их полноправным хозяином, факт неограниченной власти над этими червями означал для меня, что сам я — больше не раб. Сбросив же рабское ярмо, я обретал свободу. Ощущение свободы было столь упоительным, что мне порой хотелось взлететь и парить, парить, парить над этими мелкими людишками, что копошатся там, внизу, в пыли, в грязи. И всё же…

Что-то было не так. Я не сразу сообразил, что. Но постепенно мысли стали обретать более чёткое направление. До меня стал доходить смысл моей неудовлетворённости. И вот, наконец, пришло понимание.

Эти трое, что сидели в моём погребе, были прирождёнными рабами. Они стали таковыми ещё задолго до своего появления здесь. Обломать их было нетрудно и чести мне, ясное дело, не делало. Унизить, растоптать, загнать в угол, ткнуть мордой в грязь, превратить в рабов их было невозможно — они уже были унижены, растоптаны, загнаны в угол. Да, они уже были рабами, рабами по жизни. Произошла простая смена хозяина, с той лишь разницей, что раньше над ними властвовала судьба, а теперь — я. Но власть над ними далась мне слишком легко. Они почти не оказывали сопротивления. Быстро смирились, хотя порой всё ещё роптали. В целом же их устраивало нынешнее их существование: крыша над головой имеется, жратву, хоть и редко, получают. Что ещё нужно бродяге, который никогда не знал другой жизни?

Мне же нужно было большее. Только тогда я почувствую удовлетворение от своей власти, когда смогу сломать настоящее сопротивление — сопротивление человека, который никогда не был рабом. Таким человеком мог быть только хозяин.

С этого момента я поставил перед собой новую задачу: найти такого человека. Я понимал, что это будет не легко: среди людей, с которыми мне приходилось ежедневно сталкиваться, не было ни одного хозяина. В той или иной степени, все они были рабами. Но даже если я и найду нужный мне экземпляр, как доставить его сюда?

И всё же я должен был довести задуманное до конца. С этой мыслью я приступил к поискам. Чёткого плана у меня не было, я мог рассчитывать только на случай — авось рыба сама попадёт в мои сети. А пока суть да дело, я завлёк в свою нору двух рыбёшек помельче.

Первым оказался обколовшийся тип примерно моего возраста, без гроша в кармане и с поехавшей крышей. Я подобрал его на улице; трясущимися руками он пересчитывал жалкие гроши, которые где-то надыбал для покупки очередной дозы. Но денег явно не хватало — это было видно по его искажённому страдальческому лицу и мутному, отрешённому взгляду. Я поманил его, пообещал помочь. Он молча поплёлся за мной и, как привязанный, шёл до самого моего убежища. Там я его и оставил, пополнив тем самым «дружную» семейку моих рабов.

Дозу я ему всё-таки достал: мне важно было держать его на коротком поводке. Потёрся в двух-трёх кабаках, нашёл нужных мне толкачей и приобрёл у них несколько ампул какой-то отравы. Влетело мне это, надо сказать, в копеечку: дурь нынче стоит недёшево. Закачал одну ампулу в шприц и кинул в люк. «На, — говорю, — держи своё зелье, раб». Тот, похоже, был согласен на всё, лишь бы поскорей задвинуться.

Следующей была девчонка лет восемнадцати-двадцати. Это случилось ночью, в двух кварталах от моего убежища. Погода стояла мерзкая, лил холодный дождь, улицы в этот поздний час были пустынны и безлюдны. Она шла одна видно, добиралась домой то ли от подруги, то ли откуда ещё. Какая мне разница? Я на неё глаз положил сразу же, как только увидел. Такого экземпляра у меня ещё не было. Не Бог весть что, конечно, однако любопытно было посмотреть, как эта фифочка впишется в «коллектив».