— Я подумала, что Кэт будет счастлива иметь рояль здесь; ей не придется бегать в музыкальные классы Джуллиарда всякий раз, когда захочется поиграть.

Алекса представила себе младшую сестру, мчащуюся по Манхэттену к далекому роялю, невзирая на опасности большого города, поджидающие ее на каждом углу.

— Мне кажется, дом построен так основательно, что Кэт сможет играть ночи напролет, никого при этом не тревожа. Помоги мне в этом удостовериться. Сыграй «Собачий вальс» или что-то в этом роде, а я тем временем нанесу визит соседям.

— Какие могут быть вопросы! — мгновенно согласился Джеймс. — Ты очень заботлива и добра, — ласково добавил он.

Неопределенно пожав плечами, Алекса сначала погладила полированную крышку инструмента, а затем прошлась красивыми длинными пальцами по клавиатуре, и в воздухе поплыли чистые сочные звуки.

— Я не всегда была добра с Кэт, — призналась она, словно обращаясь к клавишам.

— Но сестра много значит для тебя.

— Да, это так.

— Расскажи мне. — Джеймс протянул Алексе руку, приглашая в уютный круг своих объятий, пока она будет делиться своими сокровенными тайнами.

Но Алекса отстранилась, села на вертящийся табурет перед роялем и рассказала Стерлингу историю сестер Тейлор с самого начала: с того момента, когда она впервые увидела Кэт. Алекса с непреклонной честностью призналась в своих отвратительных чувствах к сестре и непростительных поступках.

— Кэт была идеальным ребенком: всегда очень спокойная, безмятежная и величественная, словом, настоящая принцесса. Она даже вообще никогда не плакала.

— Разумеется, плакала, — впервые перебив Алексу, мягко возразил Джеймс.

Ему еще раньше хотелось прервать эту исповедь, приносившую Алексе невыносимые страдания, но Джеймс понял, что она не услышит его и не успокоится, пока не расскажет всю правду до конца. Сейчас же он вмешался только потому, что, задохнувшись от яростного самоосуждения, Алекса на минуту замолчала и Джеймсу вдруг захотелось внести хоть какие-то реальные черты, в столь идеализированный портрет сестры.

— Все дети плачут, Алекса.

— Только не Кэт. Правда, Джеймс, она никогда не плакала. — Алекса впилась длинными ногтями в ладони, физически напомнив себе о той боли, которую когда-то причинила сестричке. — Даже когда я пыталась заставить ее плакать.

— Говоря при этом, что ненавидишь ее? Но, дорогая, тогда Кэт была еще совсем маленькой — слишком маленькой, чтобы понять или запомнить это.

— Ах, надеюсь, что так оно и есть, — едва слышно прошептала Алекса.

Чего бы только она не отдала за уверенность в том, что Кэтрин ничего не помнит! Особенно…

— Однажды я пыталась причинить ей боль, чтобы заставить заплакать. Кажется, мне тогда отчаянно хотелось убедиться в том, что Кэт не идеальна.

— И как же ты пыталась причинить ей вред? — спокойно спросил Джеймс, не подавая виду, что был очень встревожен.

Изумрудные глаза стали почти черными, а прежде мягкие черты лица с трогательным выражением беспомощности заострились от страха. До этой минуты Джеймсу и в голову не приходило, что Алекса действительно могла совершить некое преступление, воспоминание о котором так исказило бы ее прекрасное лицо.

— Я ущипнула ее. Конечно, не настолько сильно, чтобы оставить синяк, но вполне достаточно, чтобы двухлетний ребенок заплакал. Дабы в этом удостовериться, я прежде ущипнула себя и чуть не заплакала. Но Кэт только смотрела на меня своими огромными синими глазами, полными недоумения и… прощения.

Алекса уставилась на свои руки, сцепив их в мертвый замок на коленях, и думала только о том, услышит ли сейчас удаляющиеся шаги бросившегося вон из комнаты Джеймса.