Но, едва приблизившись, Аррошкоа, сжав свои хищные зубы, яростным шепотом изливает на Рамунчо поток ругательств, который звучит как приглашение к бою и требует немедленного ответа. Это так неожиданно, что Рамунчо даже не сразу понимает смысл сказанного. Но через мгновение кровь бросается ему в лицо. Неужели эти немыслимо оскорбительные слова произнес его друг?

– Что ты сказал?

– Черт тебя побери! – чуть спокойнее отвечает Аррошкоа, внимательно следя, однако, за жестами Рамунчо. – Черт тебя побери, мы из-за тебя чуть было все не попались, раззява ты этакий.

В это время на соседней лодке они увидели силуэты своих товарищей.

– А вот и они, – добавил он, – бери весло и греби им навстречу.

Рамунчо берется за весло, но в висках у него стучит от ярости, руки дрожат… Нет, нельзя… ведь это брат Грациозы: все погибнет, если он начнет с ним драку; только ради нее он стиснет зубы и ничего не ответит.

Но вот наконец все в лодке, и мощные удары весел уносят их от испанского берега; дело кончено. И очень вовремя: в темноте на берегу слышится испанская речь, плеск весел разбудил двух карабинеров, которые дремали, закутавшись в свои шинели. Они что-то кричат вслед этой убегающей лодке без фонаря, которую они скорее угадали, чем увидели, и которая тотчас же растворилась в окутывающей все ночной мгле.

– Опоздали, приятели! – посмеивается Ичуа, изо всех сил налегая на весла. – Орите сколько хотите, и пусть дьявол откликается на ваши вопли!

Течение помогает им, и они, как рыбы, несутся в непроглядной темноте.

Уф! Теперь они во французских водах и в полной безопасности, наверное, уже недалеко от болотистого берега.

– Отдохнем немного, – предлагает Ичуа.

И они поднимают весла, задыхающиеся, мокрые от дождя и пота. Холодный дождь хлещет по их неподвижным спинам, но они, похоже, не замечают его. В глубокой тишине ночи слышится лишь их понемногу успокаивающееся дыхание да музыка падающих и стекающих легкими ручейками капель воды.

И вдруг с этой спокойной лодки, казавшейся не более чем бесплотной тенью в безграничности ночи, раздается чудовищный пронзительный крик; он растет, заполняет пустоту и, затихая, обрывается где-то вдали. Он начинается с высоких, доступных обычно лишь женскому голосу нот, но в нем есть что-то хриплое и могущественное – так может кричать только дикий самец; но в то же время в нем слышно нечто человеческое, отчего мороз подирает по коже. Мучительно хочется, чтобы он закончился, а он все длится и длится, подавляя своей необъяснимой продолжительностью… Он начался как отчаянный предсмертный крик оленя, и вот, затихая, он переходит в подобие смеха, жуткого шутовского смеха безумцев…

Однако этот крик человека, сидевшего на носу лодки, никого не удивил, никто даже не пошевелился. Несколько секунд безмятежной тишины, и вот с кормы раздается такой же крик, словно отвечающий первому, с точно такими же модуляциями, каких требует уходящая в древность традиция.

Это просто irrintzina, торжествующий крик басков, дошедший из глубины веков до наших дней, который является одной из удивительных особенностей этого народа, чье происхождение окутано глубокой тайной.