Но в этот момент Аррошкоа, словно догадавшись о причинах задумчивости Рамунчо, дружески похлопывает его по плечу и весело спрашивает:

– Тебе, кажется, вчера удалось поболтать с моей сестренкой – она мне сама сказала, – и вы, похоже, обо всем договорились!

В ответ на этот полушутливый вопрос Рамунчо обращает на друга долгий, тревожно-вопросительный взгляд:

– А ты-то что думаешь о том, что мы сказали друг другу?

– О, я, дорогой, – отвечает Аррошкоа, внезапно посерьезнев, – я, честное слово, очень рад. Однако я предвижу, что уговорить мою мамашу будет непросто… Так вот, если вам будет нужна моя помощь, можете на меня рассчитывать!

И тотчас же печали Рамунчо как не бывало, она рассеялась, как пыль от дыхания ветерка. Ужин кажется ему восхитительным, трактир уютным. Теперь, когда его секрет известен ее брату и брат с ними заодно, он по-настоящему чувствует себя женихом Грациозы. Он, конечно, догадывался, что Аррошкоа не будет против него, но эта искренняя готовность помочь превзошла все его ожидания. Бедное обездоленное дитя, он так ясно понимает приниженность своего положения, что поддержки другого ребенка, чуть лучше, чем он, устроенного в жизни, достаточно, чтобы вернуть ему мужество и надежду.

7

Едва забрезжил мутный холодный рассвет, Рамунчо проснулся в своей крохотной комнатушке в трактире, и тотчас же вместо неясной тревоги, обычно охватывавшей его при пробуждении, сердце его залила вчерашняя ликующая радость. С улицы доносилось позвякивание колокольчиков (это пастухи гнали стада на пастбище), мычание коров, перезвон колоколов, а на главной площади деревни уже раздавались сухие удары отскакивающей от стены баскской пелоты. Все эти такие привычные звуки пробуждающейся пиренейской деревни звучали для Рамунчо праздничной серенадой.

Аррошкоа и Рамунчо не мешкая снова сели в повозку, поглубже натянули береты, чтобы их не унесло встречным ветром, и лошадь помчала их по заиндевевшим дорогам.

Когда они к полудню прибыли в Эчезар, светило яркое, теплое, почти летнее солнце.

Грациоза сидела в своем садике на каменной скамье перед домом.

– Я говорил с Аррошкоа! – со счастливой улыбкой сказал ей Рамунчо, едва они остались одни. – Ты знаешь, он согласен помогать нам!

– О, конечно, – ответила она, с печальной задумчивостью взглянув на жениха. – Мой брат Аррошкоа, я так и думала… Он игрок в лапту, как и ты… это должно ему нравиться… это кажется ему таким необыкновенным…

– Но твоя мама, Гачуча, в последнее время она стала со мной гораздо приветливее, мне кажется… Вот помнишь, в воскресенье, когда я спросил, придешь ли ты танцевать…

– О, не доверяй ей, Рамунчо!.. Ты хочешь сказать, позавчера после мессы?.. Это ведь было после ее разговора с настоятельницей, помнишь? Она ни за что не хотела, чтобы я пошла с тобой танцевать на площадь… Так вот, это только для того, чтобы поступить ей наперекор, понимаешь… Нет, не доверяй ей…

– А! – ответил Рамунчо, и радость его тотчас же погасла. – Действительно, они ведь не очень-то ладят…

– Не очень ладят? Да они просто терпеть друг друга не могут, вот что! С тех пор как меня хотели отдать в монастырь. Разве ты не помнишь эту историю?

– Еще бы не помнить! – Его и сейчас еще при одном воспоминании мороз подирал по коже. Эти улыбчивые и загадочные черные монахини задумали тогда увлечь под сень монастырских стен белокурую девчушку, восторженную и своевольную, переполненную стремлением любить и быть любимой.