Сначала, охваченные детской радостью стремительного и ритмичного движения под звуки оркестра, Рамунчо и Грациоза танцуют молча. Есть нечто целомудренное в этом танце, где тела никогда не соприкасаются.

Но будут еще и вальсы, и кадрили, и прогулки рука об руку, позволяющие влюбленным касаться друг друга и беседовать.

– Так, стало быть, Рамунчо, это и станет твоим будущим? Игра в лапту, да? – спросила Грациоза.

Пока музыканты отдыхали, они прогуливались рука об руку немного в стороне от других, под сенью уже осыпавшихся чинар в весенней теплоте ноябрьской ночи.

– Почему бы и нет! – ответил Рамунчо. – У нас это ремесло не хуже любого другого и позволяет неплохо зарабатывать, пока, конечно, есть силы… А время от времени можно ездить в Южную Америку, как Ирун и Горостеги. Один сезон в Буэнос-Айресе дает двадцать – тридцать тысяч франков.

– О, Южная Америка! – восторженно воскликнула Грациоза. – Какое счастье! Я всегда мечтала побывать в Южной Америке! Переплыть океан, чтобы увидеть эту прекрасную страну! И мы бы разыскали твоего дядюшку Игнацио, а потом моих двоюродных братьев Бидегайна; у них ферма на границе с Уругваем, в прериях.

Она вдруг замолчала, эта девчушка, никогда не покидавшая деревни, окруженной нависающими над ней горами; замолчала, погрузившись в мечты о тех дальних странах, которые постоянно тревожили ее воображение. Ведь у нее, как у большинства басков, были родственники, покинувшие родной край, которых здесь называют американцами или индейцами, которые живут по ту сторону океана и возвращаются домой лишь под конец жизни, чтобы умереть в дорогой их сердцу деревне. Глядя на ее мечтательно обращенное к черному небу и закрывающим горизонт горным вершинам лицо, Рамунчо, радостно взволнованный вырвавшимися у нее словами, чувствовал, как счастье горячей волной наполняет его грудь и заставляет сильнее биться сердце. И, склонившись к ней, бесконечно нежным, почти детским голосом он, как бы в шутку, спросил ее:

– Мы бы разыскали? Ты ведь так сказала: мы бы разыскали, ты и я? Это значит, что ты согласна, чтобы немного позже, когда мы будем взрослыми, мы с тобой поженились?

И даже в темноте он уловил нежный блеск ее черных глаз, обращенных к нему с удивлением и упреком.

– А разве… разве ты этого не знал?

– Просто я хотел, чтобы ты сама сказала… Ты ведь никогда мне этого не говорила…

Он сжал руку своей юной невесты, и они совсем тихо пошли вперед. Действительно, они никогда этого друг другу не говорили, и не потому, что это казалось им само собой разумеющимся, а потому, что в последний момент их всегда охватывал страх ошибиться… И вот теперь, наконец, они знали, они были уверены. Оба сознавали, что сделали какой-то очень важный и торжественный шаг. И, опираясь друг на друга, они медленно шли вперед, чуть покачиваясь, опьяненные молодостью, надеждой и счастьем.

– А ты думаешь, она согласится, твоя мать? – робко спросил Рамунчо после долгого сладостного молчания.

– Ах! Не знаю… – с тревожным вздохом ответила девушка… – Аррошкоа, мой брат, он наверняка будет за нас. Но мама? Согласится ли она?.. А потом, ведь это все равно еще не скоро… У тебя ведь впереди военная служба.

– Если ты захочешь, то нет! Нет, я могу не служить. Я ведь из испанской провинции Гипускоа, как и мама, а потому меня могут призвать, только если я сам об этом попрошу. Значит, все зависит от тебя; я сделаю, как ты скажешь.

– Нет, Рамунчо, лучше уж я подожду тебя дольше, но ты примешь французское подданство и станешь солдатом, как и все другие. Я так думаю, раз уж ты хочешь знать мое мнение.

– Ты так думаешь, правда? Ну, так тем лучше, потому что я думаю так же.