Камелия помолчала, изумлённо глядя на меня. Потом всё-таки ответила:

– Допустим, – кивнула она, – это возможно. Ты представляешь объем необходимых вычислений для этого?

– Представляю. Я справлюсь.

– Тогда договорились, – вмешался Леопард, – ты получишь Камелию, и лабораторию. Желаю удачи тебе, и твоей цивилизации. У вас всё?

– Эй! – вмешался Кай, – так понимаю, меня пригласили послушать, чтобы всё решить за меня? Или это приказ?

– Не глупи, – раздраженно сказала Камелия, – мама тебя убьёт, если узнает, что ты отказался.

Кай сразу поник, и опустил взгляд.

– Спасибо, председатель, – сказал я.

Леопард кивнул в ответ, и вышел из комнаты для совещаний под грохот очередного стартовавшего челнока.

Семье Кая повезло.

Среди избранных учителей оказалась не только Камелия, но и его мама.

Уникальный случай, его утверждали на совете. Но все сошлись на том, что так будет лучше для всех детей Марса. Обе женщины обладали неоспоримым моральным авторитетом и уникальными педагогическими навыками.

Поэтому прощание возле ледяного корабля – ковчега вышло долгим и слёзным – но в нём не было обречённой безнадежности.

Впереди было много испытаний, и совершенная неопределённость. Но это была жизнь.

Содержимое пробирок, которое синтезировала Камелия с моей помощью, мы растворили в водах земного океана сразу в тридцати местах. Чтобы наверняка. И это было совсем не просто: даже в самых тонких местах, над геотермальными потоками, толщина льда составляла несколько десятков метров.

Поначалу у меня была мысль скакнуть сразу в привычный мир, после первой активации поля стазиса. Технические возможности нового генератора это позволяли.

Но, к сожалению (или, скорее, как позже выяснилось, к счастью) это было невозможно: Земля была слишком сейсмически активной, слишком живой. Пузырь с полем могло затянуть под континентальную кору, а выйти из стазиса в мантии, прямо скажем, так себе приключение.

Поэтому пришлось использовать датчики внешнего давления. Как только случится резкий скачок, стазис должен отключится, сменившись обычным силовым полем.

В последний вечер на Земле гуронского периода мы с Каем стояли у входа в челнок, и глядели на бескрайний белый простор.

– Даже не верится, что здесь будет мир, о котором ты рассказывал, – заметил Кай.

– Мне тоже, – ответил я, – но так будет.

– Как думаешь, могут создатели вернуться до того, как эта штуковина упадёт на Марс?

– Не знаю, – ответил я, – это имеет значение?

– Мне всё-таки интересно, что они делают с мирами. Для чего считывают. Что потом происходит с людьми.

– Сложно сказать, – ответил я, – возможно, что ничего больше не происходит. И это, наверно, самое страшное. Хотя, может быть, на самом деле всё совсем по-другому.

– Это даёт надежду. Слабую. Но всё-таки. Понимаешь?

Вместо ответа я развернулся и пошёл внутрь челнока.

Перед тем, как активировать поле стазиса, я никак не мог избавиться от одного вопроса, ответ на который искать не рискнул.

Что же всё-таки случилось с жизнью на Венере?

Конец первой книги