— Не нужно, — сказал Трофимов.

И поспешил к машине.

Мазин выслушал его внимательно и быстро оделся.

В общежитии Белопольской не оказалось, в театре тоже.

— Давай на водную станцию, — приказал Мазин. — Больше некуда.

9

Выйдя из квартиры Шилохвостова, Лариса Белопольская — а именно ее принял за молодого техника доверчивый пенсионер — впервые ясно поняла, что положение ее безнадежно. Она вошла в кабину лифта, механически сдернула парик, отклеила усы и расправила волосы. Старушка, стоявшая у подъезда с детской коляской, проводила взглядом девушку в джинсах и спортивной куртке, покачав головой: «Ну и одеваются, прости господи, чи парень, чи девка — не поймешь! И о чем только думают?!». Но если бы старушке сказали, о чем думает эта девушка, старуха бы, наверно, не поверила своим ушам.

Назвать то, что творилось в голове Ларисы, мыслями было трудно. Это было отчаяние. «Что же мне делать? Спасите меня!» — хотелось ей закричать на всю улицу, но ужас ее положения и заключался именно в том, что крикнуть было нельзя. Мимо нее проходили десятки людей: одни — не обращая внимания, другие — оглядывая с интересом, третьи, как старуха с внучкой, — неодобрительно, но все они были жителями иной планеты, на которой и она когда-то жила, не то вчера, не то миллионы лет назад, — когда, невозможно подсчитать. Навстречу шли обыкновенные люди с обычными целями и устремлениями: купить макароны, приобрести билеты на эстрадный концерт, утаить троячок от жены, Доказать свою правоту начальнику. У кого-то из них были неприятности и несчастья — болезнь, неудавшаяся любовь, кто-то, возможно, потерял близкого человека. Но и они были не такими, как она. Их поддерживали, понимали, им сочувствовали. Она же была одна, хотя она еще казалась свободной и могла свернуть в любой переулок, выпить стакан виноградного соку или зайти на выставку японских акварелей, она была обречена. Игра обернулась трагедией. И безысходный ужас трагедии заключался в том, что Лариса даже не знала, от кого ей спасаться. Два человека страшили ее, но ненавидела она одного. Нет, не Мазина, который пришел неожиданно в то пасмурное утро, когда она, еще не проснувшись толком, нежилась под одеялом. Пришел, и она увидела обыкновенного, с виду совсем не страшного, средних лет мужчину, увидела, но не поняла его взгляда, в который нужно было всмотреться и сообразить, что этот неторопливый и уступчивый человек поймет все, что она сможет выдумать, чтобы обмануть его.

Она сидела тогда на кровати, курила, лгала, показывала свои красивые ноги и изобретала наивные выдумки, которыми его пытались сто раз дурачить люди поумнее ее, казалась себе хитроумной и роковой соблазнительницей, а была на самом деле всего лишь Ларка Занозина, Белопольская по кратковременному бесплодному браку, вообразившая себя сначала актрисой, а потом преступницей.

И как актрисой оказалась она бесталанной, так и преступницей неудачливой, связавшей себя с двумя выродками — трусом и живодером, которыми наивно предполагала управлять и даже повелевать, и которые предали ее. Теперь одного из них уже нет, а тот, что еще жив, настоящий преступник и убийца, убьет и ее при первой возможности спасти свою шкуру. Его она ненавидела, но куда ж было убежать от него? К Мазину?

Мазин, конечно, не убьет. Может быть, ей грозит даже не такое уж жестокое наказание. Сама она не убивала, не грабила. В чем-то еще можно соврать, что-то скрыть. Можно прийти с повинной, выдать, наконец, того. Но разве это спасенье? Разве избежишь тюрьмы? Тех лет в несвободе, что съедят молодость, красоту? Не будет больше даже второсортного театра со вторыми ролями. Будет колония. А потом? Фабрика? Как у Шурки? Долгие годы серой «честной» жизни? Всплыл и промелькнул в памяти кадр из полузабытого кино.