|
Шмонило от него так, что глаза слезились. Плотный вертящийся клубок из страха и облегчения, вовек одно от другого не распутаешь. Прогрессоров он боялся до судорог — а кто из атавистов их не боится? Но и облегчение при этом испытывал немалое. Похоже, профессор при жизни был той еще занозой для начальственной задницы. А вот шериф ничего не боялся. И разило от него хотя и не менее сильно, но совсем иначе, уверенностью разило, напряжением, усталой неприязнью. А еще от него искры сыпались — острые такие, агрессивные. Скрытая вина всегда так выглядит. У меня даже в висках заломило. И потому, поставив им кофе на столик, я со своей чашечкой отошел в самый дальний угол. В этом мне опять повезло.
Мне вообще феноменально везло в тот день. Вот, например, кофе этот. Я ведь его разлил не в стандартные стаканы из небьющегося пласта, а в тончайшие фарфоровые чашечки — за что, кстати, удостоился одобрительного шевеления бровью от кэпа. Кэп чашками этими очень дорожил и юзать разрешал только в особых случаях. Вот и нес я их осторожно, всецело этим делом поглощенный и ни на что стороннее не отвлекаясь. Идя к облюбованному диванчику в дальнем углу, я очень неполиткоректно подумал, что без профа мир станет только лучше. Он успел достать всех. Мэр вон, хоть и пытается держать скорбную мину, уже на всю кают-компанию нафонтанировал вонючей радостью. И никаких у него сожалений, а страх — это понятно. Да и шериф, друг детства… не все с ним так просто. Слишком уж сильно он угрызается. Слышал он тот ночной звонок, к аналитикам не ходить! Слышал, но не захотел отвечать. А кто бы захотел, спрашивается? Иногда я понимаю прогрессоров, не при политкоре будь сказано. Возможно, я понимал бы их еще лучше, если бы не Катарина на том реконструкте… Прогрессоры всегда так делают — поочередно удаляют у отказавшегося от модификации человека все органы чувств, которыми он не желает пользоваться в полной мере. После чего взрослых убивают. Они считают, что взрослые неспособны меняться. А вот дети еще могут — если постараются. Только нужно их заставить. И удалить ненужное. Детей они оставляют в живых — на некоторое время, давая шанс отрастить новые — лучшие — органы и тем самым доказать свое право на дальнейшую жизнь. Бред, конечно. Вот только они действительно в это верят. А самое страшное, что единичной зачисткой дело не ограничится, если уж их внимание почему-то привлекло это захолустье. Они очень дотошные. Основное население Эври вообще пришлось эвакуировать — ну, во всяком случае, то, что от него осталось. Это еще до моего рождения было. Эври — тоже из белого списка… Я осторожно угнездился на угловом диванчике. Убедился, что с последней (моей) кофейной чашечкой все в порядке. И перевел взгляд на гостей. Считай, что впервые на них действительно посмотрел. И увидел… Кофе я выпил залпом, чтобы не заорать. Не почувствовал ни вкуса, ни температуры — а, между прочим, девяносто девять и восемь, старался же. Кэп сидел с ним рядом. Разговаривал. Улыбался даже. Жал руку, с которой еще капает… он что — не видит? Не чувствует? Да не может такого быть, не слепой же он! Я старался смотреть мимо, но все равно краем глаза отчетливо видел — как тут не увидеть-то, это совсем атавистом быть надо, не при политкоре будет сказано… кровь, она яркая такая, просто надо чуть по-особому глаза скосить, и сразу видно, она светится. И никогда не смешивается, надо просто расплести по разным уровням. Вот и тут… Пять разноцветных, мерцаюших, не смешивающихся… Меня замутило. Хотел глотнуть кофе, но только всухую лязгнул зубами по остывающему фарфору — чашка была пуста. Несколько раз глубоко вдохнул, стараясь не слишком сопеть. Отпустило. Это хорошо, что наши гости слепые и не видят, что я весь взмок, и сердце колотится как оглашенное. |
