Она вывела Дэйзи-Коллу (звали ее Коллой, но было очень сложно удержаться от того, чтобы не называть ее Дэйзи) на прогулку в сад. Трава здесь пустынная, острая на ощупь, цветы — резких расцветок, помятые, пыльные, сад полон красных камней. Но девушке здесь, однако нравилось.

Осторожным движением Лив велела ей сесть.

— Хорошо на свежем воздухе, правда, Колла?

Огромные глаза девушки метнулись к полоске голубого неба меж возвышающихся стен каньона.

— Тебе нравится ездить верхом, да, Колла?

Глаза пристально посмотрели на Лив, а затем снова метнулись в сторону.

— Колла?

— Моя милая Дейзи... Если б было угодно судьбе... Написал бы я стих о твоих волосах и духах, и тогда б не страдал по тебе...

— Да, Колла. Интересно, где ты впервые услышала эту песню? Кто-то пел ее тебе? Юноша? Ты...

Дэйзи внезапно вскочила с места. Не прекращая петь, она стремглав побежала по дорожке, упала, рассекла лоб об камень — и так и лежала, вся в крови, свернувшись как ребенок, улыбаясь и продолжая петь.

К досаде Лив, за ними наблюдал доктор Хамза, который курил, прислонившись к задней стене госпиталя.

— Браво. Триумф современной науки. Что бы мы без вас делали! — съязвил он.

В западном крыле госпиталя работало несколько докторов и хирургов. Профессионалами их назвать было трудно. Почти все они были военными и относились к болезням и увечьям как к врагу, которого нужно было уничтожить или подчинить. Им нравилось, когда их называли «док» или «костоправ», и Лив никак не могла запомнить их по именам.

Граница между хирургами, стражами, носилыциками и разнорабочими была нечеткой, казалось, все зависело от того, имелась ли при себе пила у того, кто вступал на территорию госпиталя. То, что здесь не погибали люди, несомненно, заслуга Духа и его целительных сил.

В восточном крыле, где находились умалишенные, работало только двое докторов, не считая Лив. Один — мистер Блум, строго говоря, вовсе не доктор, а Улыбчивый, который то и дело досаждал пациентам: норовил всучить им брошюры, собирал кружок самосовершенствования и советовал «не вешать нос». Другим был доктор Хамза, с гордостью заявлявший о том, что учился в Университете Варситтарта в Джаспере. Лив только краем уха слышала об этом учебном заведении. Если все его выпускники были такими, как Хамза, ничего хорошего о нем она сказать не могла.

Она подозревала, что его оттуда исключили. Хамза был небритым, ленивым, нездоровым. Некоторые лекарства принимал только потому, что получал удовольствие от их эффекта. Он считал, что душа, как и тело, состоит из плоти, и придерживался простой и строгой теории психологических соответствий, согласно которой каждое душевное увечье пациента — зеркальное отражение полученной когда-то телесной раны, поэтому афазия — признак ранения челюсти, истерия конечно же результат поражения матки, а мания — почему-то — последствие ранения рук. Когда он впервые рассказал об этой теории Лив, она осторожно привела несколько очевидных контрпримеров. Этого он ей так и не простил.

Оба они считали жертв психобомб неизлечимыми.

— Причина проста, — соглашалась Лив.