В нем имелась некая слабость, точка рассеянности, которую, под страхом совершить представлявшееся ему существеннейшей неверностью, надлежало соотнести со всем, что он думал или говорил. Вокруг этой-то точки по едва заметной необходимости и было расположено и упорядочено, словно капризное и подвижное силовое поле, все, что он уже написал, и все, что ему довелось пережить. Что это была за точка? Иногда он к ней приближался. Настойчиво передавал обретенные при приближении поразительные открытия. И всякий раз готов был начать это движение заново: себе наперекор и, однако, охотно; нет, не охотно — только себе наперекор.

# Он считал, что преисполнился терпения, наделе же лишь утратил нетерпение. У него больше не было ни того, ни другого; у него была лишь их нехватка, из которой, представлялось ему, он сможет извлечь последнюю силу. В нетерпении, без нетерпения, ни соглашаясь, ни отказываясь, покинутый, но не оставленный, движущийся в неподвижности.

С какой меланхолией, но и с какой спокойной достоверностью чувствовал он, что никогда больше не сможет сказать: “Я”.

# Всегда, перед лицом каждого мгновения, мы должны вести себя так, как будто оно вечно и дожидается, пока мы снова не станем преходящими.

Они всегда беседовали о том мгновении, когда их там уже не будет, и хотя отлично знали, что всегда будут там, дабы о подобном моменте беседовать, думали, что нет ничего достойнее их вечности, чем проводить ее, воображая ее завершение.

# Нет ли там двери, которую он не заметил? Гладкой стены — там, где находятся два окна? Все время, даже когда темно, все того же света?

# Выражать только то, что невыразимо. Оставлять его невыраженным.

# Ей помогало говорить нечто отрицательное. У него сложилось впечатление, что в каждой из своих фраз она всегда оставляла место для возможности с этим покончить.

Она явно старалась не поддерживать все, что говорила, своим собственным существованием. Если возможно не держаться позади того, что говоришь, не наделять слова ни жизнью, ни пылом, говорить вдалеке от себя и, однако, с самой что ни на есть большой страстью, страстью без пыла и жизни, то именно она сейчас и говорила.

# Чего он никогда у нее не спрашивал, так это правду ли она говорила. Чем и объяснялись их сложные отношения; она говорила правду, но не в том, что говорила.

И в один прекрасный день она заявила: “Теперь я знаю, почему вам не отвечаю. Вы меня не расспрашиваете”. — “Это верно, я не расспрашиваю вас, как полагается”. — “И, однако, все время меня расспрашиваете”. — “Да, все время”. — “Слишком уж понуждая отвечать”. — “Однако же… согласитесь, я прошу об очень малом”. — “Слишком малом, чтобы на это хватило моей жизни”. Стоя почти рядом с ним, она смотрела прямо перед собой: “Естественно, умри я, и вы не преминули бы вернуть меня к жизни, чтобы вновь вынудить отвечать”. — “Если только, — сказал он, улыбаясь, — я не умру первым”. — “Надеюсь, что нет, это было бы еще хуже”. Она приостановилась и словно бы перешла к другой идее: “Я, должно быть, способна знать только что-то одно”. — “Как я только одно и слышать. И мы боимся, что это не одно и то же. Осторожничаем”.

Я могу услышать только то, что уже слышал.

# “Вы во мне сомневаетесь?” Она имела в виду свою правдивость, свои слова, свое поведение. Но мне за этим слышалось куда большее сомнение.

Ах, если бы я смог убедить себя, что она от меня что-то скрывает.