Я сидел совершенно ошалевший. Не понимал в чем дело. А Крис продолжала реветь.

— Не хочу, понимаешь, не хочу я так жить! А ничего, ничего, кроме серости и смерти мне не светит! Госссподи!

Ночью она прижалась ко мне, обхватила руками и зашептала: «Я тебя, тебя одного люблю. Ты хороший. Я с тобой одним себя живой чувствую. Но мы же не всегда вместе. А все остальное, оно серое. Серое и безнадежное. И запрограммировано все. Я доучусь. Потом менеджером каким-нибудь или переводчиком буду. Потом пенсия, внук, старость и помру. Помру я. И за тебя я боюсь. Не хочу без тебя, а ты старше…»

И снова всхлипы. Тихие и такие тоскливые, что это было невыносимо. Так, шмыгая носом и поскуливая, она и заснула.

По ночам в ней что-то часто стало надламываться. Она плакала во сне. Я мог только обнимать ее и гладить, пока она не успокаивалась, забиваясь головой мне под мышку.

Через неделю я встретил старуху и понял, что привычная наша жизнь скоро закончится.

Она шла по тихой, залитой солнцем пыльной улочке, какие бывают только в московском Замоскворечье, в нелепо сером пальто, вязаной шапке, расползающейся по голове, словно кисель и бормотала себе под нос. Огромная сумка болталась у нее на плече, набитая непонятной рухлядью. Я шел метрах в двадцати позади, ленивый, расслабленный, и вдруг ее шепот раздался у меня в голове. Ох, как давно не слышал я этих слов. Настолько давно, что почти поверил в то, что уже и не услышу никогда. Выходит, ошибся. А старуха обернулась, глянула на меня своими бельмами, рассмеялась мелким, дробным смехом и сгинула в какой-то подворотне.

Спустя три дня Кристина пришла домой, поцеловала меня в щеку и скормила музыкальному центру очередной диск. Комнату заполнил жесткий, неожиданно ломающийся, словно сухая ветка, ритм. Незаметно к нему присоединился женский голос. Томный, ленивый, он выпевал непонятные никому, кроме меня, да еще нескольких десятков людей в мире, слова. Кристина, танцуя, упорхнула на кухню, я слышал, как там она, звеня тарелками, подпевает мелодии. Тяжело вздохнув, я пошел на балкон курить.

Я лежал, рядом со сладко посапывавшей Кристиной, и сна не было ни в одном глазу. Тихонько встал и пошел на кухню. Заварил чаю, сел у окна и стал пускать в форточку дым. Докурил, сосредоточился. Сотворил Купол тишины вокруг кухни, чтоб Крис не будить. Подышал на стекло и вызвал Старое зеркало. Стекло пошло морозными разводами, что-то тихонько дзинькнуло. Узор исчез, и я увидел Москву. Редкие огни полуночников. Залитые шалым ночным светом центральные улицы.

Чуть повел рукой. Проявились векторы сил, линии интересов. Так, это привычно. Знакомый, не меняющийся веками, узор интриг и сторожевых сетей Старших. Вгляделся, приблизил картинку. И увидел. Вот они, голубовато-льдистые нити, змеящиеся, свивающиеся в узлы. Нити Безымянного.

Неожиданно картина покрылась белым. Захрустела моментально замерзшая вода в чашке. Изо рта у меня пошел пар, волоски на руках встали от холода дыбом. Изображение в Зеркале пропало. Потом белый цвет льда сменился непроглядной тьмой. Отсутствием цвета, глубоким и мрачным. И, из этого НИЧЕГО, появилось лицо. Оно было бесполым и отталкивающе прекрасным. Даже я, видя его не в первый раз, не мог сдержать дрожи. И отвести взгляд я тоже не мог, слишком притягательным оно было. Уродство настолько абсолютное, что оно переходило в красоту, или неземная красота, чуждая до такой степени, что воспринималась как уродство…

На меня смотрел Безымянный. Тот, кого я, уже не раз, отправлял в эту тоскливую абсолютную темноту. Безымянный смотрел, не мигая. А потом улыбнулся, печально и ободряюще. Сложил губы трубочкой и дунул. Лед, сковывавший Зеркало лопнул, и осколки посыпались на пол кухни.

Я сидел на кухне до рассвета, пил горький, крепкий настолько, что сводило скулы, чай, курил.