Следующие три месяца я ходил и присматривался ко всему, что меня окружало. Ловил обрывки ломкого ритма, томного женского голоса, доносящегося из наушников ребят и девчонок, краем глаза замечал нездешние жесты, которыми обменивались при встрече менеджеры, встречавшиеся за бизнес-ланчем в кафе.

Вечерами узоры светящихся окон в домах, мимо которых я проезжал, складывались в буквы алфавита, забытого много тысяч лет назад. А алкоголик с первого этажа вдруг бросил пить. Мы столкнулись с ним около дверей подъезда, кивнули друг другу, он всегда был вежлив, даже когда лежал на ступеньках и мычал. Он шагнул в вечернюю темноту из уютного круга света маломощной лампочки, висевшей над подъездом, я уже достал ключ-магнитку, и зачем-то обернулся. Алкаш, точнее, бывший алкаш, сбегая по ступеням, тоже оглянулся, и я увидел вертикальные зрачки его угольно-черных глаз. Короткая улыбка и он пропал.

А Кристина расцветала. Стала часто приходить поздно, пару раз звонила и говорила, что останется ночевать у друзей. Я не стал проверять, так ли это, хотя, послать элементаля следить, проще простого. Я ей верил. Ночью она улыбалась во сне. Несколько раз я просыпался от ее тихого счастливого смеха, но с каждым разом смех был все более чужим. Нездешним.

Я знал, что, на самом деле, происходит, но не хотел даже спрашивать. Крис сама все мне рассказала. Вернулась поздно, сияющая, мурлыкающая, счастливая.

— Слууушай, это такой класс. Ты прости, что я поздно. Понимаешь, у нас тут что-то типа клуба получилось. Я, я сама не все понимаю, не знаю, но такое впечатление, что ко мне приходят слова, образы… знания. Нас таких несколько. Пара ребят из моей группы, несколько из параллельной. И у всех, у всех такое ощущение, что мы оживаем.

Она погрустнела, плюхнулась на табуретку, зажала ладошки между коленей.

— Я оживаю. Я оживаю там, понимаешь? Кажется, что если я все это и дальше выговаривать с ребятами буду, обмениваться всем, что мне видится, то я совсем оживу. И что жизнь у меня другая будет. А потом так страшно становится. Что бред это все. Все вдруг кончится, и новая серость запрограммированная начнется. Я дура, да?

Она посмотрела на меня в упор. Что я мог ей ответить? Только подойти, прижать ее к себе и сказать: «Нет, Крис, не бред. Тебе хорошо? Хорошо. Значит продолжай. Делай, что считаешь нужным. Это твоя жизнь, твое счастье и твоя удача».

Одно я знал точно, это было ее личное счастье. Я его разделить не мог. И счастье это должно было очень скоро кончиться.

На следующий после этого разговора день меня нашел Загонщик. Он сидел на ступеньках нашего подъезда, курил и невозмутимо ждал. Я сел рядом. Загонщик выпустил три дымных кольца подряд и щелчком выкинул окурок.

— Безымянного уже видел?

Я молча кивнул.

— Сколько дней до его прихода, посчитал?

Я кивнул снова. Загонщик занервничал, вскочил. Прислонился к перилам, вытянул сигарету и снова закурил.

— А почему ты ничего не сказал Старшим? Ты же должен за этим следить! Ты что, снова хочешь встречаться с Безымянным лицом к лицу? Ты что, забыл, мир рухнет, если в него придет Безымянный!

Я поморщился.

— Слушай, Загонщик, к чему столько патетики? Ни ты, ни я не знаем, рухнет мир, не рухнет… Мы знаем одно, что он изменится.

— Да! Да, но настолько, что это будет не наш с тобой мир. Нам с тобой, Старшим, элементалям, Силам, места в нем не найдется!

Теперь курил я. Курил и вспоминал.

Вспоминал, как небо над городом, не этим, другим, в ином месте и времени, погрузилось во мрак, а потом вспыхнуло апельсиновым и алым. Как разгорелось в центре города льдисто-голубое пламя. Как неслись обезумевшие жители, словно стадо, потерявшее вожаков. Тяжело топотало, сопело, не в силах даже орать от ужаса.