|
У Яна неприятная натура начитанного люмпен-пролетария. Он моралист. Плюс он еще и депрессивный истерик. - Заткнись, - попросил я. - Ты сам вызвался мне помочь, да? Так не расшатывай мораль присутствующих... Давайте еще нажмем, завершим переселение и выпьем. В "Винслоу" чемодан свистнут через пять минут. Вот все отличие... Ян среагировал, как павловская крыса, на слово "выпьем". Он уже выпил и хотел выпить еще. Потому он заткнулся. Вещей оказалось больше, чем я себе представлял. В камере "Винслоу"они лежали себе, аккуратненько спрессованные и сжатые, на своих местах. Под кроватью, на полках, в чемоданах. Висели на стенах. По случаю переезда они раздулись, выпрямились, выросли. Набрался полный большой автомобиль Кэндалла. Лифт оказался один, на все крылья отеля, потому его постоянно кто- нибудь захватывал. Операция перемещения пожитков бедняка все же заняла несколько часов. Наконец последний чехол с одеждой был свален на кровать, и они уставились на меня тремя парами глаз. Согласно вывезенной из СССР традиции я должен был поставить им водку и закуску. Они ведь работали для меня... Им пришлось подождать, пока я повешу на стену портрет Мао. И только после этого я поджарил им несколько фунтов польской колбасы на электроплитке, привезенной из "Винслоу", и мы сели пить водку. Через полчаса Злобин разругался со всеми, обозвал Кирилла евреем, сообщил Кэндаллу, что Ленин называл Троцкого "политической проституткой" и "Иудушкой". Я хотел было выгнать его, дабы он не нарушал гармонии, но от усталости воля моя расслабилась, и я поленился. Жил он выше по Бродвею, на 93-й, ушел позже всех, вернее, уполз, ругая меня за "связи с евреями" и за то, что я переселился в "гетто для черных". Едва он вошел пьяный (красные пятна на впалых щеках) в черную массу ехавших с одиннадцатого этажа вниз, и двери старого лифта сдвинулись, я ушел в мое новое жилище по кроваво-красному старому ковру коридора. Включил телевизор и лег спать. Думать о том, куда я переселился, я не хотел. Я устал. Теоретически понятно, что жизнь продолжалась и в Аушвице, но для того, чтобы убедиться, можете ли вы лично выжить в Аушвице, вам всегда будет недоставать опыта. Никогда не размышлял я на странную тему: "Смогу ли я жить в отеле среди черных, единственным белым мужчиной?" Оказалось, что могу жить и чувствую себя много свободнее, чем в "Винслоу". В том отеле жили рядом десяток эмигрантов из СССР, и хотел я или не хотел, они меня настигали, затрагивали, ловили в лифте, кричали "Привет!" у входа. Я не хотел делить их общую, как здесь говорят, "мизэри", но сами физиономии их, даже издалека, портили мне настроение. В "Эмбасси" "мои черные", как я стал их называть, не охали, но кричали, хохотали, обменивали плоть и наркотики на доллары, и в основном были веселы. Время от времени кто-нибудь рыдал или орал, но преобладал хохот и музыка. Небольшая синяя дверь в холле отеля вела в бар, основн' вход в него был с Бродвея. Разумеется, они попытались попробовать на мне свои черные трюки. Любое человеческое общество проделывает это с новичком, - пробует тебя на зуб. Заключенные в тюряге, солдаты в казарме, рабочий коллектив. Но я не клюнул. Я не только имел позади солидный советский опыт заводов и психдомов, но был уже битый нью-йоркский волк, потаскался по вэлфэр-центрам, поработал на поганых работках, потому я их черные трюки запугивания и вымогательства игнорировал. Когда, прижав меня пузом к стене коридора, воняя в меня потом и пивом, здоровенный черный Пуздро (так у нас на Салтовском поселке называли толстяков. Пузан, то есть пузатый) приказал мне: "Дай мне 10 долларов, белый парень" - я расхохотался и выбросил раскрытую ладонь ему в брюхо: "Ты дай мне червонец, паря! А ну-ка, живо! Мне нужнее!" Он поглядел на меня пристально и присоединился к моему хохоту. |
