Инженер воспринял эти слова буквально. Его аж затрясло, и он принялся активно радоваться. Распрямил плечи и издал счастливый идиотский смешок. Потом рассмеялся еще громче, оглядываясь окрест. Мне показалось, он сейчас рухнет на колени и примется целовать святую польскую землю. Его супружница счастливо прижалась к нему. Ну хоть кто-то на этой земле счастлив. Правда, их ребенок озадаченно озирался вокруг, не понимая, чего родители так возбудились. Лес-то один и тот же.

– Вперед, – не дал нам расхолаживаться проводник…

Глава 6

Было часа три ночи, когда мы добрались до охотничьего домика на опушке леса.

С лица инженера не сходило идиотски-счастливое выражение. Сидя на лавке, он осторожно гладил ладонью доски стола, наслаждаясь, что это стол здесь, за рубежом. Глядел в очаг, радуясь тому, что костер горит здесь, за рубежом. Мне кажется, он немножко тронулся умом. Такая стремительная смена обстановки коварно действует на слабый разум, не подкрепленный волей. Жена в свою очередь поглаживала его руку, время от времени крестилась по-католически и бормотала:

– Господи, спасибо тебе. Не оставил. Увел из большевистского ада. Не будем больше бродить его кругами.

Повторяла что-то замороченно про Совдепию, проклятый народ, проклятую страну. Вещала, что теперь начинается настоящая жизнь. И осточертела всем, кроме мужа, который пребывал в столь же идиотском состоянии.

Наконец все угомонились. Семейству отвели комнатушку, где был широкий топчан. Остальные устроились кто где. Я свернулся на какой-то дерюге в углу, на которой было сено для удобства и чтобы бока не отлежать.

Только закрыл глаза, и уже кто-то настырный толкает меня в бок, твердит голосом проводника:

– Вставать, пан, пора. Солнце взошло.

Действительно, солнце вовсю било в маленькое окошко.

Нам раздали хлеб. На стол выставили две банки немецкой тушенки. После такого нехитрого походного завтрака мы двинули в путь.

Через час вышли на грунтовую, широкую, наезженную дорогу. Там нас ждал торжественный комитет по встрече.

Хорошо контрреволюционеры живут, богато. Пригнали кортеж из трех машин. В него входили старомодный, шикарный, черный и блестящий, как концертный рояль, «Роллс-Ройс». Серенький «Форд», из тех, что американцы пекут быстрее, чем пирожки. И потрепанный жизнью и годами фургончик «Рено», такие в германскую войну служили на фронте в качестве санитарных карет.

Ну вот и настал момент приема-передачи товара. К нам подошел Шляхтич собственной персоной. Хотя теперь его можно было и не узнать. Это уже не тот простоватый «трактирщик», предпочитающий тупить взор, чем смотреть глаза в глаза. Плечи его, закованные в военный китель, расправились, осанка стала прямая, офицерская, улыбка еще иногда кривила губы, но отныне была высокомерная и надменная. В руке он сжимал кожаный потертый портфель.

Он оглядел внимательно веселую семейку, как разглядывают лошадей при покупке. И удовлетворенно кивнул – мол, те самые, не обманули.

– Сделали свою работу. Благодарю, – отчеканил он, повернувшись к нам. – Ну а теперь с нами пойдете.

– С чего такая честь? – поинтересовался я.

– Власник так велел.

– А если откажусь? – недобро прищурился я.

– Неволить не будем. Тогда проводники отведут вас обратно. – Шляхтич открыл портфель, вытащил мешочек, подбросил его в руке. – За хорошую работу. И расходимся, как видимо навсегда.

Я взял мешочек. Развязал. Внутри были царские золотые червонцы. Взвесил в руке и оценил:

– Не шибко щедро за такой труд.

– Нормально. По стандартным сдельным расценкам, – усмехнулся резидент.