«Речь не пригодится, – вдруг осознал он, – потому что в этом зале не будет ничего такого, чего я ожидал, к чему внутренне готовился. Ни громких обвинений, ни шумных ссор, ни пафосных воззваний или лицемерных клятв». Люди, собравшиеся здесь, тоже казались сухими и неестественно сосредоточенными, будто явились для того, чтоб завершить какую-то скучную и не представляющую интереса формальность. Как жрецы, совершающие тягостный ритуал в честь давно умершего бога.

Он бессилен был вызвать в них даже ненависть.

– В чем меня обвиняют? – спросил Гримберт, сохраняя непроницаемое выражение лица.

– В катастрофе, – резко ответил сенешаль. – В самой страшной катастрофе франкского войска за последние двадцать лет.

Громкие слова нужны лишь для того, чтоб колебать воздух. Самые важные вещи в мире, будучи облеченными в слова, почти не порождают воздушных колебаний.

– Как? Мы не взяли Арборию?

Теодорик Второй встрепенулся в кресле, демонстрируя жирные складки на тощей шее.

– Победа была за нами! – провозгласил он. – Господь одарил нас испытанием, однако мы…

Алафрид поморщился. Он явно испытывал отвращение к этому брюзгливому бесцеремонному выпивохе, однако сейчас это служило слабым утешением для Гримберта. Все эти сидящие вокруг фигуры – лишь декорации, понял он, нужные для обрамления процесса, как картонные деревья обрамляют театральную сцену.

Сенешаль вновь опустил взгляд на бумаги. От его безразличного голоса Гримберту делалось еще более тошно, чем от всех устремленных на него взглядов, столь сухих и царапающих, что ему казалось, будто по его коже водят тупой деревянной иглой.

– Победа была за нами, – подтвердил он. – Мы взяли Арборию. Только такой ценой, о которой не могли даже предположить. И которая еще не раз отзовется нам и нашим потомкам. Но это, безусловно, была победа. Вам уже известно, какое имя она обрела? Что ж, возможно, вам будет небезлюбопытно узнать, господин маркграф, что наши потомки будут знать ее как Похлебку по-арборийски. Звучит не так поэтично, как многие другие, но я не могу отрицать, что суть передает совершенно верно. Это и была похлебка. Сваренная на костях лучших рыцарей империи.

– Так, значит…

– Мы взяли Арборию, – произнес человек с лицом Алафрида, разглядывая какие-то бумаги. – Но потеряли при этом всю Лангобардию. Проиграли едва только начатую военную кампанию, которая призвана была переломить в свою пользу ситуацию на Востоке. Потеряли единственный данный нам Господом шанс.

Приор Герард облизал свои тронутые некрозом губы.

– Чудовищные потери, понесенные нами при штурме, обескровили армию, – произнес он, пристально глядя на Гримберта из-под вспухших багровых век, тоже отмеченных гнилью. – Армия не разбита, но нуждается в долгом восстановлении и переформировании. Нужны свежие части, свежие доспехи, свежее мясо. Лангобарды, напротив, ощущают себя великолепно. Сдав с огромными для нас потерями один никчемный город, они получили возможность отойти, чтобы собрать резервы и стянуть силы к границе. Все их крепости получили дополнительный запас снарядов и ощетинились стволами. Все их рыцари призваны под знамя. Переправы подготовлены к взрыву, а в лесах укрыты огромные запасы ядовитых газов.

Он почтительно умолк, когда господин императорский сенешаль вновь заговорил:

– Это больше не будет легкой прогулкой в глубь их земель. Если мы попытаемся продолжить путь на Восток, каждый наш шаг придется столь щедро поливать кровью, что впору высадить лес.

Граф Лаубер молча слушал, время от времени кивая головой. Он выглядел случайным зрителем на этом представлении, ничуть в нем не заинтересованным и даже лишним.