Только не перед лицом Лаубера.

«Слава богу, – подумал он, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме боли в боку. – Слава богу, Алафрид все еще на моей стороне. Он все понял, этот мудрый старик. Понял, что это клевета, и не отдаст меня на растерзание Святому Престолу. Ох, он хитер, этот господин сенешаль, куда более хитер, чем хочет казаться. Кроме того, он дорожит памятью своего друга, погибшего под Женевой тринадцать лет назад».

Все образуется, тихо запела какая-то жилка в выворачивающемся наизнанку от боли животе. Алафрид не оставит его в беде. Он выглядит суровым, но лишь для того, чтобы не вызвать подозрений у заговорщиков. Он уже понял, что происходит – давно понял. Он изобразит всамделишный суд, чтобы никому в голову не закрались подозрения. Объявит расследование, может, даже вызовет из Аахена специальных дознавателей. Нарочно потянет время, развязывая ему, Гримберту, руки. Это хорошо. Ему нужны будут свободные руки – и время.

В этот раз – никаких сложных планов. Гримберт мысленно оскалился. Он был слишком милосерден и поплатился за это. Лаубер перехитрил его. Клеф обманул. Гунтерих предал, нарушив клятву верности. Герард, Теодорик и Леодегарий – оклеветали. Нет, теперь его оружием будут не слова…

Алафрид медленно поднялся со своего места, возвышаясь над всеми сидящими. Его лицо было столь торжественно, что смолк даже шепот в углах зала.

– Что ж, обстоятельства ясны, и я не вижу необходимости затягивать дело. Именем его величества императора Империи франков Конрада Четвертого я признаю Гримберта, графа Туринского, в преступлении против трона и рыцарской чести, а именно – в нарушении вассальной клятвы, попытке мятежа и сговоре с врагом.

Гримберту показалось, что он слышит утробный лязг – это экстрактор из холодной стали схватил сердце и вышвырнул его наружу, как пустую снарядную гильзу. То, что осталось лежать на полу, больше не было его телом, лишь грудой дрожащей от боли и мучительно стонущей плоти.

– Войдя в сговор с врагами его величества, граф Туринский совершил самое тяжкое преступление из всех, что возможны для дворянина и рыцаря. Предал своего сюзерена.

Алафрид говорил звучно и торжественно, как священник, читающий воскресную проповедь. Его голос то звенел медью, оглушая собравшихся в зале, то делался негромким и вкрадчивым, почти мягким. От этих переходов нутро Гримберта то сжималось до размеров грецкого ореха, то растекалось вязким илистым комом.

– Во все времена подобное преступление каралось единственным способом. Смертью. Однако, будучи верным его величеству и императорскому правосудию, я все же не могу не заметить то, что означенное преступление было совершено маркграфом Гримбертом не столько из ненависти к престолу, сколько из алчности и гордыни. Господь учит нас прощать ближним их грехи, ибо только тот, кто прощен, сможет раскаяться и осознать свершенное, открыв для себя врата Небесного Царствия. Разве не сказал Иоанн Златоуст, что покаяние восстанавливает падшую душу, делая ее из отчужденной – дружественной Богу? Маркграф Гримберт едва не погубил свою душу страшным грехом, но, быть может, небеса еще не отвратились от него. Может, обретя возможность поразмыслить о содеянном, он найдет в себе силы перебороть скверну, переродиться заново и вновь стать любящим сыном Христовым?

Гримберт больше не слышал звона кольчужных чешуек на стражниках, ворчания Теодорика, сердитого сопения Герарда и перешептывания среди собравшихся баронов. Теперь он слышал только Алафрида, словно звук его голоса сделался единственным сущим, что осталось в этом мире, в котором Господь даже и не думал создавать земную твердь, навеки оставив его наполненным жидкой тьмой.

Алафрид сделал паузу, короткую, как последнее мгновенье перед выстрелом, и произнес:

– Волей императора я приговариваю маркграфа Туринского к лишению всех его титулов, всего имущества и всех прав, дарованных ему по милости престола, а также звания рыцаря, которое он обесчестил своим преступлением.