– Я… Никакого золота… Я… Кто этот человек? Назовите мне имя. Я вызову его на поединок, а если он откажется – перережу глотку, как грязной свинье!

Во взгляде Алафрида вдруг мелькнуло что-то вроде сочувствия. Будто к окулярам по ту сторону холодных глаз сенешаля на какой-то миг приник настоящий Алафрид. Дядюшка Алафрид, который любил беззлобно бранить его за шалости и то и дело отчитывал, напоминая о рыцарских добродетелях. Только длилось это всего миг.

– Гунтерих, ваш кутильер. Старший оруженосец.

* * *

В висках заскрежетало, словно в них вкручивали огромные ржавые болты. Гримберт обнаружил, что не может выдохнуть уже набранный в грудь воздух, тот оказался заперт в легких, разъедая их изнутри.

– Гу…

– Он выдал вас, господин маркграф. Раскрыл ваши черные замыслы императорскому суду. Конечно, в некотором смысле он поступил предосудительно, поскольку пошел против клятвы верности своему господину, но… Я думаю, все присутствующие здесь согласятся, что в данной ситуации это едва ли можно считать грехом. Благородный Гунтерих поступил так из желания содействовать справедливости, как и полагается доброму христианину.

Лаубер улыбался. Гримберт видел это отчетливо, вплоть до мельчайшей морщинки на породистом лице графа Женевы.

Лаубер. Сердце сделало еще несколько неуверенных ударов и затихло, впрыснув в кровь жгучий черный яд. Мыслей не было – пропали, растворились, зазвенели хрустальными осколками по каменному полу.

Лаубер. Человек, выигрывающий в шахматы у папского камерария. Самодовольный, самоуверенный, хладнокровный.

Тринадцать лет.

Самый большой хитрец обманул самого себя. Паук, запутавшийся в собственной паутине.

Лаубер. Он улыбался.

Гримберт бросился на него по-звериному, всем телом, не отдавая себе отчета, что делает. Почувствовал лишь, как превращаются в стальные крючья пальцы.

Разорвать горло. Голыми руками. Впиться. Рвать, чувствуя на губах его кровь.

Схватить и…

Он успел сделать два или три шага. Потом что-то с силой снаряда ударило его в правый бок, и тело, казавшееся гибким и сильным, вдруг скомкалось прямо в воздухе, рухнуло, мешком тряпья врезавшись в мраморные плиты пола. Гримберт попытался подняться, но второй стражник уже был рядом – пнул стальным сабатоном по руке, заставляя его упасть лицом в пол. Во рту разливалась кровь, густая и сладкая – как миндальный крем на тех пирогах, что мастерски готовил его повар в Турине.

Приор Герард вскочил со своего места. От гнева разлагающаяся кожа на его лбу побагровела и пошла кровоточащими пузырями.

– Это не просто мятеж, маркграф! Повернув оружие против своих и заключив договор с лангобардами, вы сами впали в ересь! Вы совершили преступление не только против рыцарской чести и своего сюзерена, но против Господа нашего и Святого Престола! Господин сенешаль, соблаговолите отдать этого мерзавца в мое распоряжение. Его ждет церковный суд!

Алафрид некоторое время молчал, глядя на пергаментный листок. Судя по тому, что глаза у него не двигались, как двигаются обычно у читающего, сейчас он был поглощен больше собственными мыслями, чем написанным.

– Нет, – спокойно и веско произнес он. – Маркграф Туринский в первую очередь виновен перед его величеством, а значит, будет нести ответственность перед светским судом. Сейчас его судьба в моих руках.

Гримберт больше не делал попытки подняться. Боль от пинка стальным сапогом терзала его внутренности, как голодный пес терзает утробу дохлой коровы, с хрустом вырывая из нее куски рубца.