XII

Почему Лиза вначале почти признала свою вину, а потом стала клясться в своей невиновности? Других бы это озадачило, но только не Мариаграцию. Для нее все было яснее ясного и объяснялось очень просто: Лиза — лгунья и лицемерка. В этом Мариаграция была убеждена твердо. Нелегко объяснить почему, но лицо, поведение, речь Лизы — все говорило об одном. В лживости подруги она убедилась давно, после какого-то уже забытого теперь спора. Но этот спор был неотделим от того представления о моральных качествах Лизы, которое закрепилось у Мариаграции раз и навсегда. Так что отказаться от него означало бы вообще вычеркнуть подругу из памяти.

Итак — Лиза лжива и лицемерна, и в этом все дело. Почему она почти с состраданием сказала: «Бедная моя Мариаграция?!» Да только для того, чтобы посмеяться и позлорадствовать над ней; в лучшем случае, чтобы пожалеть ее, обманутую любовницу, за слепоту и наивность. Почему она так рвалась пойти на костюмированный вечер с ней и семейством Берарди? И тут все ясно и понятно, — чтобы коварно обмануть ее, заставить поверить, что в тот вечер она вовсе не ждала Лео. Словом, Лиза, эта ловкая интриганка, придумала тысячу способов обвести ее вокруг пальца. И ей это удалось? О нет! Не так-то легко ее, Мариаграцию, обмануть. Совсем даже не легко! «Не надейся, дорогая, — хотелось ей бросить Лизе в лицо. — Я глупа… но не до такой степени… Прошло время, когда я считала всех добрыми, милыми, преданными, любезными… Теперь я гляжу в оба, и меня никто не проведет… О нет, моя дорогая… хватит одного раза!.. Так что не надейся, золотце, я все поняла… Ты меня не обманешь. Я женщина проницательная, очень проницательная, более чем проницательная!»

Думая об этом, она на ходу многозначительно покачивала головой и усмехалась с горьким чувством превосходства и презрения к Лизе. Больше всего ее злило, что Лиза могла принять ее за наивную дурочку. Глаза ее от ярости сузились, она сжала зубы. Никогда еще она не чувствовала себя такой безжалостней. Если б Лиза умирала от жажды, она не дала бы ей и глотка воды, если б от голода, — и куска хлеба. А если Лиза вдруг впала бы в нищету, то, умоляй она ее на коленях и даже целуй ей руки, она не дождалась бы ни денег, ни одежды — ничего. И если бы она умирала, покинутая всеми, и позвала ее, Мариаграцию, она бы даже не подошла к изголовью, — пусть подыхает одна, как собака, в грязной постели, повернувшись лицом к стене. Мариаграция знала, что она даже способна была бы колоть Лизу иглой, дергать за волосы, бить острыми каблуками в живот, в грудь, в лицо… Она была способна на все. Ни разу в жизни она не чувствовала себя такой беспредельно жестокой.

Но… разве не лучшая месть — прощение? Да, но какое прощение? Душевное, любовное, радостное? Или же высокомерное, холодное, брошенное в лицо, точно милостыня?

Именно второе. Лиза погубит себя, погрязнет в долгах, разорится, станет оборванной попрошайкой. Либо после тяжелой болезни превратится в худющую, уродливую, землисто-серую старуху, а может, даже… случается ведь и такое — в полоумную, слепую нищенку… Впалые щеки, выцветшие глаза, морщинистый лоб: натыкается на мебель, на людей. Это будет перст господень, божья кара — бывает ведь и такое. Вот тогда она, Мариаграция, простит ее…

Но не торопитесь, она простит ее лишь отчасти, выказав ей вначале холодность, презрение и дав понять, что вовсе не забыла прошлое. Она унизит Лизу и не позволит ей приблизиться — пусть поймет, что она даже гнева недостойна. А как будет выглядеть сцена прощения? Ага… вот так!.. Званый ужин… грохочущий оркестр играет танец за танцем… по сверкающим салонам ее виллы проплывают пары. У ярко горящих светильников, возле буфета, в укромных уголках, в холле, даже на террасах, где, облокотившись на мраморную балюстраду, так приятно смотреть, как из-за черных елей восходит луна, собираются группками кавалеры и дамы из высшего общества.