Словно зачарованный, смотрел он на свое отражение в витрине магазина. Внезапно ему показалось, что он понял, к чему приведет полная искренность. Посреди витрины парфюмерного магазина, привлекая внимание прохожих, стоял манекен в окружении сверкающих флаконов дешевого одеколона, водруженных на горку розового и зеленого мыла. Манекен, сделанный из картона, был выкрашен в яркие тона и больше походил на живого человека, чем на фантастическое существо из мира рекламы. На его неподвижном лице с большими карими глазами, полными несокрушимой, наивной веры, застыла глупая улыбка. Одет он был в модный домашний костюм и, похоже, только что встал с постели. С неизменной улыбкой он неутомимо и старательно затачивал на ремне лезвие опасной бритвы. Не было и не могло быть никакой связи между этим прозаическим занятием и радостным выражением его розового лица. Но именно в этом контрасте и заключался весь эффект рекламы. Чрезмерная радость объяснялась не глупостью манекена, а превосходным качеством бритвы. Манекен точно говорил — неплохо, конечно, быть тупым и самодовольным, но еще лучше бриться отличной бритвой. Однако у Микеле рекламный трюк с манекеном вызвал совсем иные ассоциации.

Ему показалось, что манекен повторяет его самого, его стремление к искренности. И еще ему показалось, что улыбающийся манекен дал ответ на вопрос, к чему искренность и вера приведут. Ответ был удручающим: «К тому, что у тебя будет такая же бритва и ты получишь, как и все остальные, свою порцию скромного, немудреного счастья в сверкающей обертке… И главное в жизни — быть хорошо выбритым». Такой же ответ ему дал бы любой из благоразумных преуспевающих синьоров. «Поступай, как я… и станешь таким, как я». И он непременно приведет в пример себя самого — ничтожного, самодовольного, вульгарного. Этой весьма непривлекательной вершины он должен достигнуть ценою жертв и мучительных раздумий. «Вот к чему все это приведет. Не так ли? — упрямо добивался ответа ехидный внутренний голос. — Ты станешь таким же глупым, ничтожным розовым манекеном». Он зачарованно смотрел на большую куклу, которая беспрестанно, точными движениями — раз, два три, — затачивала бритву, и ему хотелось ударить ее и согнать с лица сияющую, ослепительную улыбку.

«Тебе бы плакать надо, — подумал он, — плакать горючими слезами». Но манекен продолжал, улыбаясь, затачивать бритву.

Микеле с трудом оторвался от удивительного зрелища (в самом деле, было что-то противоестественное и даже жуткое в этом беспрестанном движении) и свернул на улицу, где жила Лиза. Одна дурацкая, нелепая фраза неотступно преследовала его. «Вот, Лиза, вот он, твой несчастный манекен с бритвой», — повторял он.

XIV

В темный коридор доносился из кухни пряный запах еды. Точно таким же запахом были пропитаны коридоры и других, похожих на этот, домов. Открыла ему сама Лиза. С сигаретой в зубах, возбужденная и растрепанная, скорее всего от выпитого вина, она явно только встала из-за стола.

— Сюда… а теперь сюда, — сказала она, не ответив на приветствие, и повела гостя прямо в будуар, на ходу захлопывая одну за другой распахнутые двери: душной спальни с неубранной постелью, закопченной маленькой кухни, заставленной всевозможной утварью, и уже знакомой Микеле пыльной, темной гостиной.

— Здесь будет всего уютнее, — сказала она, войдя в будуар. Через два занавешенных окна в него проникал яркий свет. Должно быть, небо уже прояснилось, и сейчас за окнами в вышине нестерпимо сверкало солнце.

Они сели рядом на диван.

— Ну, как жизнь? — спросила Лиза, протянув ему коробку с сигаретами.

Не поднимая глаз, с тем же озабоченным видом, он взял одну. «Лучше всего сразу поговорить с ней откровенно», — подумал он, разглядывая сильно напудренное лицо хозяйки дома.