– А если перерезать линию?

– Нет, – не согласился Томпсон. – До последней минуты в основной полицейской цитадели должна быть телефонная связь. Пусть иллюзорная, но должна. На каждый звонок должен ответить дежурный. Наш дежурный.

Он подчеркнул слово «наш» с неколебимой уверенностью, что в нужный момент нужную телефонную трубку, засекреченную и охраняемую, как сейф с шифром, возьмет в руки наш человек. Ну а если наш человек рухнет с простреленной грудью, а телефон‑предатель все же выполнит свое черное дело? Томпсон даже улыбнулся моей наивности.

– Если то, что задумано, затем продумано, выверено и рассчитано, а потом выполнено с такой же точностью, случайностей не бывает.

– Ну а дрогнет рука, например. Что тогда? Промах?

– Рука не дрогнет, если вы подготовились.

– Ко всему не подготовишься. Наступил на улице на корку банана – и хлоп! Сотрясение мозга.

– Если смотреть под ноги, на банан не наступишь.

– Вы отрицаете непредвиденное?

– Нет, конечно. Но надо уметь предвидеть.

Что‑то от земного Томпсона все‑таки было в моем собеседнике. Я попробовал атаковать с другой стороны:

– А ошибка? Могут же быть ошибки.

– Могут. Но не должны. Моя блокированная земная память подсказывает мне нечто очень верное: это хуже, чем преступление, – это ошибка. Кто это сказал?

– Талейран Наполеону.

– Кто кому?

– Министр императору. В свое время вспомните, адмирал.

У меня это вырвалось по старой привычке, но Томпсон зацепился:

– Я даже не знаю, что делает на Земле адмирал.

– Командует флотом, эскадрой. Это – на море. Иногда министерством или разведкой. Это – на суше. На суше – за письменным столом, на море – с авианосца или подводной лодки.

Глубокие морщины на лбу Томпсона казались еще глубже.

– Из двух десятков слов, которые вы произнесли сейчас, я знаю точно два или три. Некоторые объяснил мне Зерн, остальные слышу впервые. Как бессмыслицы из детской сказки. А‑ви‑а‑но‑сец!

Я объяснил, что такое авианосец. Томпсон извлек объемистый блокнот и записал.

– Начал вторую тысячу, – грустно усмехнулся он, – ребенок учится ходить. Тысячу пять слов дал мне Зерн. Кстати, почему он молчит?

Действительно, почему молчал Борис? Я взял трубку.

– Погодите, – остановил меня Томпсон. – Связь с Би‑центром только через продуправление. Сообщите им номер мэрии, если спросят, откуда вы звоните.

Я последовал его совету. Вопреки опасениям с Вычислительным центром соединили немедленно. Я спросил:

– Борис?

– Я.

– Какой из двух – земной или здешний?

Я спрашивал по‑русски. В трубке засмеялись. Я выжидающе молчал, даже смех у них был одинаковый.

– А не все ли равно. Юрка, если по делу?

– Старик волнуется.

– У нас по‑прежнему. Ждем. Галунщики на плацу, и в лабораториях ничего не знают.

В трубке что‑то щелкнуло, будто подключили еще аппарат, и грубый знакомый голос дежурного недовольно спросил:

– По‑каковски говорите? Не понимаю.

– Вам и не требуется понимать, – сказал по‑английски Зернов. – Вам требуется передать по начальству, что подслушиваемый разговор непонятен. Все! Отключайтесь или соедините меня с комиссаром.

Что‑то щелкнуло опять, и голос пропал.

– Передай старику, – продолжал по‑русски Зернов, – что ровно в три снимаем зеркальный контроль и блокаду «проходов».