|
Да и можно ли любить целый народ? Ведь любить скопом – чушь, а любить отдельных представителей – тогда при чем здесь «народ»? Эти путаница и вранье раздражают простого человека, ибо он-то уж точно интеллигенцию не любит и совершенно этого не скрывает. И вот, когда приходит беда, тут-то самое печальное и начинается. И это не преувеличение, ибо нет другого такого народа, который был бы столь охоч до крайностей. Только в нашей роте за последний месяц произошло несколько стычек на национальной и, как теперь говорится, классовой почве. И вот немец и австрияк уже, выходит, не враги, а тот враг, до кого близок кулак.
К чему я так подробно описываю все эти печальные и без того очевидные вещи? И при чем тут, собственно, раяды? Исчезновение раядов до сих пор представлялось мне результатом либо обычной ассимиляции, либо, на худой конец, жестокой агрессии со стороны. Но никаких свидетельств ни одной из этих версий пока нет. Нигде больше о раядах не было слышно – они исчезли почти незаметно (если следовать первой версии), но и никаких следов разрушения или насилия в Раяде нам не удалось обнаружить (это если брать вторую). Какова же третья? Моя версия – вырождение. Исчезновение раядов как таковых. Но при этом Раяд (в том виде, в котором его обнаружили мы) находится в относительно неплохом состоянии. Не могли же они просто испариться?
VIII
Было 12 часов дня. Кроня все еще лежал в постели в предвкушении свободного дня. Да, собственно, не только дня, а вообще жизни. Год, проведенный вдали от дома, давил на мозг. Иногда казалось, что его здесь не было вечность, иногда вся казахская эпопея представлялась сном, будто и не уезжал он никуда. Кроня еще какое-то время смотрел в потолок, отдавшись нахлынувшей волне воспоминаний о путешествии из Астаны в Москву и о мрачном попутчике, но эта волна как накатила, так и откатила, уступив место мыслям о насущном настоящем, а также не столь насущном будущем. В общем, надо было вставать. Он зевнул, вытянулся в струну, потянулся, растопырив ладони рук, оскалился и издал что-то среднее между воем и рыком. Затем резко спрыгнул с кровати и прошлепал на кухню. На кухне было непривычно тихо, и Кроня понял, что не хватает тарахтения холодильника – его он отключил перед отъездом. В принципе, в холодильник можно было не заглядывать, но Кроня тем не менее открыл дверцу. Внутри было девственно пусто, если не считать банки давно просроченной горчицы, которая забилась в нижний угол и теперь испуганно глядела оттуда, словно опасаясь, что ее могут выбросить или, того хуже, съесть. «Негусто», – подумал Кроня и вставил штепсель холодильника в розетку. Холодильник хрюкнул и мелко затрясся, набирая обороты. Кроня еще раз потянулся и, почесывая загорелое пузо, выглянул в окно. Давно забытый пейзаж порадовал своей серой неизменностью. В то время как по всему городу то тут то там вырастали как грибы после радиоактивного дождя уродливые железобетонные гаражи и причудливые офисные здания, заросший пустырь перед Крониным домом поражал первозданной неухоженностью. Самое удивительное, что пустырь был огорожен металлической сеткой. От кого или для кого – не ясно. Возможно, от хищных и вечно страдающих от нехватки места автовладельцев, возможно, просто от нерадивых жителей, которые везде рады устроить помоечную свалку. Но за год отсутствия Крони ничего здесь не изменилось, и это радовало. Стабильность, даже если это стабильность неухоженности, все равно радует. В мире, где все меняется, где с космической скоростью стираются привычные границы между видами искусства, моральными принципами и так далее, любая константа вызывает невольное уважение – надо же, а это (этот, эта) еще стоит (лежит, торчит, болтается). В тот момент, когда Кроня, как полководец, разглядывающий будущее поле битвы, обозревал раскинувшуюся перед ним пустошь и прикидывал, сколько может стоить такой огромный участок земли фактически в центре Москвы, зазвонил телефон. |
