— Звала? — спрашивает.

— Звала.

— Садись и приказывай.

Как во сне села Анюта в саночки. Шевельнул Ванюшка вожжами, и поплыла земля-матушка, снегами белыми укутанная, из-под легких полозьев. Скрипят полозья как правдашние, а следу никакого.

— Не шибко ли кони идут? — спрашивает Ванюшка, а сам вожжи натянул слегка — кони сгоряча лесок перемахнули.

— Не шибко! — говорит Анюта, а у самой дух захватило.

Дух захватывает, а страха нет. Кони волшебные, сани заморские, кучером — леший, а страха нет: человека спасать едет.

— Темновато нынче, — вздыхает Ванюшка, — была бы полная луна, я бы тебе голубых каменных цветочков нарвал.

— Баловство это, — говорит Анюта. — Вези меня поскорее к вашему главному лешему, дело у меня спешное и страшное.

— Атаманом у нас Федор Атаманыч, папаша мой. Имя его не позабудь. Любит он, чтоб его с уважением величали. И помни: о чем бы ни спросил, правду говори, не то плохо будет.

— Я сызмальства неправды не говаривала, — ответила Анюта и увидала вдруг, что кони идут шагом по лесной дороге.

Навстречу лошадь. Бочку с водой леший везет.

Глядит Анюта — глазам не верит: вместо лошади-то сам Андрей Кучумович. Анюта потихоньку Ванюшку торк.

— Никак барин наш?

— Он самый.

— Страсть-то какая.

Ванюшка смеется.

— Будет знать, как людей мучить. Проснется завтра, пощупает косточки и скажет: «Будто всю ночь воду на мне возили», а про то невдомек, что и вправду воду на нем возят по ночам.

Лес помаленьку расступился, на поляну выехали. На поляне избы. Широкие — по четыре окна в ряд, — под избами, для тепла, коровьи катухи. Собаки брешут. Деревня как деревня. Разве что окошки поярче светятся, а в одной избе из окон-то аж пламя. Анюта ахнула, а Ванюшка ничего. Значит, так надо. В эту избу и зашли.

Переступила Анюта порог и зажмурилась. Будто радуга в глаза ударила. Слышит голос женский:

— Не пугайся. Открывай глаза, смотри, пока смотрится.

Послушалась Анюта и видит — в красном углу Радуга сидит.

Расшивает шелками платье. В кокошнике росинки непросыхающие. Глаза большие, а неспокойные. Будто бы в них реки ласково льются.

Покосилась Анюта влево — печь. Покосилась вправо — стол. За столом на лавке лешие сидят. В конце стола — стул, а на стуле Федор Атаманыч. Глаза у него зыркие, сам куда как лохмат.

Поклонилась Анюта сборищу.

— Здравствуйте, лесные люди! Здравствуй, Федор Атаманыч!

— Будь и ты здорова! Зачем пожаловала?

— Беда у нас в Можарах. Собираются монахи Маланью, дьячка Ивана жену, за колдовство ее сжечь.

— На то они и монахи, чтоб людям житья спокойного не давать. Да и люди ваши хороши. Сами злому потатчики.

— Правда твоя, Федор Атаманыч!

— То-то и оно, что правда. Спрошу сейчас, может ли мой народец помочь твоему горю.

Залопотали тут лешие промеж себя. Кто уткой крякает, кто ветром гудит, кто травушкой шепчет. Полопотали, полопотали — примолкли.

Федор Атаманыч на Анюту и не смотрит. Отвернулся, а все же разговаривает:

— Хочешь навек с бедой распрощаться, девушка?

— А как же! Хочу!

— Тогда у нас оставайся. За Ванюшку тебя сосватаю. Дом большой дам, скотины сколько пожелаешь. Останешься?

Екнуло у Анюты сердце. Слыхала про то, что заблудившихся баб лешие в жены берут.