— Горим!

— Горим! — завопили можарцы и, тотчас забыв о Маланье, бросились к избам.

По избам шныряли чужие. Вытаскивали скарб. Узлы на коней, а в избу факел.

— Разбой! Разбойник Шишка пришел!

— Шишка грабит!

Разбойники жгли и грабили.

Монахи попрыгали в возки и, настегивая лошадей, помчались к монастырю. За ними не гнались.

А костер пылал. И трах-та-та-тах! — раскатилась огненная поленница. То Анюта жердиной шуровала.

— Оглох?! — дьячка шикнули по морде.

— Анюта?

— Держи! — сунула топор в руки. — Веревки руби!

Дьячок подпрыгнул на месте, охнул и с ревом кинулся к помосту.

Хрясть! Хрясть!

Маланья на руках. Закрыл телом и опять сквозь огонь.

Вышел. Пылали грива, борода, рубаха. Рухнул. Покатился по снегу. Затих.

Нахлестывая лошадей, катил на санях с дочками, с женой Емельян. Анюта наперехват.

— Стой, дядька!

Остановился. Подхватил Маланью, бросил в сани.

— Э-эх!

Умчались.

4

Погорельцы сидели в церкви, подпаленные, пограбленные, побитые. Ребятишкам хорошо было. Одной семьей большими ложками из больших чашек хлебали. Погреба не горят, в несчастье папаньки с маманьками не скупы на еду, да и мяса жареного было много!

Взрослым сладкий тот кус горло драл. Молчали. Каждый свое думал. А чего придумаешь?

И отворились двери настежь. И пришел Федька Юрьев.

— Ну?! — спросил Федька.

— Чего ну-то? Поехали, что ли? — откликнулся Никита.

— Теперь все едино, — согласились мужики.

— То-то!

Поднялся Петр, вывел своих детишек из круга.

— Неужто остаешься на пепелище? — спросили.

— Не пустовать же ухоженной земле? Кто поправит дедовские могилы без нас?

— Сам дурак — другим головы не задуривай! — крикнул Федька. — Под боком у Шишки живешь.

Смолчал Петр.

Зашумело, загалдело — начались скорые сборы в дальнюю дорогу. Легки были на диво, да никто не давился.

5

Луна не смела показать сияющего своего лица, но и от облаков, за которыми она хоронилась, был свет, и в этом туманном, качающемся свете леший Федор Атаманыч видел окоченевшую душу убитой деревни. Возле черных пепелищ, там, где положено быть крыльцу или хотя бы порогу, лежали на снегу скрюченные комочки степеннейших и добрейших из всего косматенького племени — домовые, их жены — кикиморы, их детишки.

— О-о-о-го-го-ооо! — затрубило горе в просторной груди лешего.

— Ууу! Ууу! Ууу! — тонюсенько откликнулось в утробах бесстыдно торчащих на виду у всего белого света черных печей.

И Федор Атаманыч встрепенулся и заплакал, и слезы у него были как бисер, ибо плакал он уже от радости: не все мертво, будет жива деревня. Взрослые домовые погорели, померзли, а детишек распихали по укромным местам.

Ходил Федор Атаманыч от печи к печи, собирал уцелевших косматеньких чад, клал их на грудь, в тепло шубы.

Постоял благодарно над подпольем, превращенным в землянку, где остался с семейством сеятель Петр. Потормошил мелкотню, сидевшую на груди.

— Запомните доброго человека! На таких стоит русская земля.

И цапнул за кончик хвоста подлую Изморозь, которая уж успела втиснуться в подполье. Вытянул, встряхнул.

— Совесть-то где у тебя?! Смотри, спущу в прорубь, пощекочут тебя раки клешнями.

Кинул за спину, и бедная Изморозь в страхе рассыпалась и повисла иголочками в воздухе.