|
При множестве свечей, под строгими взорами святых, глядевших на пирующих со стен и с иконостаса, ели и пили. Пить постом грех, но ради гостя чего не сделаешь. Гость грек, а восточная церковь пить вина постом не запрещает, вино в южных странах, где в обилии виноград, пьют вместо воды. Пили из позолоченных кубков. Внесли два метровых глиняных блюда, одно с осетром, другое с белугой. Рыбку в Великий пост разрешается кушать только раз, в Вербное воскресенье. Зато уж и ели!
Глядя на обильный чудодейственно стол, Нифон Саккас сказал Паисию: — «Не будем просить житейского у Господа нашего. Да он и не ожидает от нас напоминания. А хотя бы мы и прощали, сам все дарует потребное нам». — Какие прекрасные слова! — воскликнул Паисий, льстя гостю. — Да, — сказал тот, — Иоанн Златоуст восхищал словом людей Антиохии и Константинополя так же, как восхищает нас. Паисий слегка побуровел, и Нифон Саккас понял: игумен в книжностях не силен, однако гордыни ему не занимать. Воцарилось тягостное молчание, и, чтобы поправить дело, Нифон Саккас сказал: — Я вижу среди икон твоих, благочестивый авва Паисий, замечательную икону Трех Святителей. Мне вспоминается рассказ из жития Василия Великого о том, как Василий спорил с арианами. — Помню! Помню! — закричал радостно Паисий. — Василий уговорился с арианами запереть на три дня церковь. Ариане молились, но запоры не спали с дверей. Тогда пришел Василий с православными, попросил воскликнуть от всего сердца всех: «Господи, помилуй!» И когда воскликнули, случилось землетрясение, и двери распахнулись. — Авва Паисий! — воскликнул Нифон Саккас. — Ты великий книжник и знаток церкви, но я вспомнил этот рассказ потому, что мне, как тем православным, что были с Василием, хочется воскликнуть, глядя на гостеприимство твое и радушие: «Господи, помилуй пастыря и овец его за то, что в праздник они празднуют, а в будни ведут подвижнический образ жизни!» Приспешники Паисия, дослушав витиеватую речь хитрого грека, заулыбались и проворно наполнили свои чаши вином.
2 На другой день после заутрени Нифона Саккаса повели в хранилище книг. Еще в церкви он приметил Руки Кренделями. Тот все вертелся вокруг да около, в сомнение пришел «греческий монах», но под конец службы Руки Кренделями исхитрился пробраться к Нифону через толпу влиятельных монахов и, чмокая в ручку, успел шепнуть: — Возьми меня в услужение. Не пожалеешь. Нифон Саккас удивился, но вида не подал. Сразу после службы он попросил Паисия: — Авва, наступила Страстная неделя — великая неделя беззаветного служения Богу нашему. Не хочу я занимать святых отцов твоей обители столь малым делом, как просмотр книг, не хочу отрывать их от молитв и раздумий. Пошли со мной человека, если на то будет милость твоя, который не столько бы прислуживал мне, ибо я привык обходиться во всем своими силами, но который хорошо бы знал монастырские окрестности и был бы моим путеводителем. — Отец мой, я охотно исполню твое желание. Паисий оглянулся на окружающих, а Нифон поспешно показал на Руки Кренделями: — Вот этот убогий муж, не облаченный в рясу, годился бы, тем более что он выказал расположение ко мне. — Ну что ж, — согласился Паисий, хотя и был, кажется, смущен. — Этот раб Божий давно кормится подаянием тех, кто посещает наш монастырь. Он знает окрестности… Нифон Саккас поклонился Паисию, и они разошлись. Ключарь провел «греческого монаха» и Руки Кренделями в ризницу, где хранились книги, и оставил их. Руки Кренделями приложил палец к губам и слушал затихающие шаги ключаря. |
