– Ты что, подралась? – не унималась женщина.

– Нет, мама.

– Кто-то тебя ударил? Или ты споткнулась и упала? Подозрительность в голосе матери сменилась беспокойством, и она подошла поближе к дочери.

– Это не моя кровь, мама, – ответила Кадайль. Женщина попыталась оттереть пятно.

– Это Брансена. Мальчишки опять его обижали. Он разбил себе губу.

Мать Кадайль вздохнула и покачала головой:

– Можно подумать, у них нет других забот, как издеваться над бедным калекой. Люди очень жестоки, девочка, больше, чем ты можешь себе представить. А как тебе удалось его выручить?

– Я закричала, и они убежали. А потом я помогла ему подняться.

Женщина взяла дочь за подбородок и повернула лицом к себе.

– Выслушай меня, – сказала она. – Ты правильно поступаешь, что помогаешь ему или любому, кто нуждается в помощи. Я могу тобой гордиться.

Кадайль удивила неожиданная торжественность в словах матери и ее охрипший голос, словно она старалась сдерживать слезы. Женщина крепко обняла дочку и прижала к себе.

– Я тобой горжусь, – повторила она. Кадайль не поняла, что значили для матери эти слова, ведь она не могла знать, что когда-то давно с женщиной обошлись очень жестоко. Она не знала, что ее мать завязали в мешке вместе с ядовитой змеей, а потом подвесили за руки на дереве и оставили умирать. Только благородный порыв странников спас ее жизнь.

– Входи в дом, и поскорее, – сказал Гарибонд, когда Брансен вернулся.

Нетерпеливо подталкивая мальчика внутрь, он не переставал тревожно оглядываться на деревья, окружающие его небольшое поле. Там неподалеку стоял Берниввигар и с любопытством наблюдал за Брансеном. Гарибонда удивило не это, а тот факт, что старому злобному самхаисту потребовалось так много времени, чтобы выследить калеку. Самхаисты никогда не отличались снисходительностью по отношению к таким «неполноценным» людям и всегда выискивали жертвы, которые можно было принести их жестоким богам, Древним Предкам. Один из близнецов или покалеченный ребенок был подходящей кандидатурой.

А теперь, как подозревал Гарибонд, Берниввигар присматривался к Брансену.

Он посмотрел, как мальчик проковылял через комнату, повернулся на одной ноге и упал на стул. Верхняя губа у него распухла и посинела, да еще, похоже, обломился кусочек зуба.

Гарибонд поморщился и в который раз упрекнул себя за то, что разрешил мальчику отправиться в город. Он был против, а Брансен со своим обычным упрямством продолжал настаивать. Мальчик был настроен вести жизнь обычного подростка, но он таким не был и никогда не станет. Жители Прайда, да и любого другого города в Хонсе, этого не допустят.

Горестные воспоминания перенесли Гарибонда в тот день, когда Сен Ви пожертвовала своей жизнью, чтобы спасти ребенка. Нет слов, она поступила благородно, но Гарибонд сомневался в ее правоте. Не один раз за эти годы, когда увечья мальчика стали очевидными, Гарибонду приходила мысль накрыть лицо спящего ребенка подушкой и безболезненно отправить его в мир иной. Каждый раз, когда он видел, как неуклюже ковыляет Брансен, когда слышал насмешки других детей в его адрес, у Гарибона разрывалось сердце. Так же больно было ему каждый день видеть мальчика в крови от побоев хулиганов или после падения из-за собственной неловкости. Не лучше ли ему было умереть во младенчестве?

Этот вопрос постоянно мучил Гарибонда, но, по сути, он давно уже был решен раз и навсегда. Сен Ви ответила на него в момент рождения ребенка, отдав последние силы ради новой жизни, и Гарибонд не мог оспаривать ее волю.

Он хотел только защитить мальчика.

Тем временем Брансен улыбнулся и выговорил: «К-к-Кадайль».

– Да, мой мальчик, – отозвался Гарибонд.