– Мочалки жуешь? – зловеще осведомился Крест. – К-козел…

Повернулся и пошел в ту сторону, где вновь шумно заваривалась какая-то новая склока. Орали, как на митинге.

Люська с потолка, крепенькая, как кегля, сидела подбочась на краешке одной из глыб. Муж ее, хмурый молодой человек в спецовке-самоплетке, стоял рядом.

– Да никогда такого не было! – кричала Люська, ударяя пяткой в глыбу. – Наглость! Самая настоящая наглость! Вчера с утра – одними красненькими, сегодня – одними лиловыми!

– Позвольте-позвольте… Мне сейчас и серенький тюбик выдали, – с довольным видом сообщил Сократыч.

– А остальные?

– Ну, остальные… Остальные, конечно, лиловые. Да там всего-то, собственно, было три тюбика…

– Хозяева хреновы! – рявкнул Леша, выкатывая глаза.

– Лешка! За хозяев – пасть порву! – весело предупредила пьяненькая уже с утра Маша Однорукая. Подошел Крест и молча стал в отдалении.

– Да ладно вам бухтеть-то, – скривясь, проворчал безымянный мужичок неопределенных лет. – Чего, спрашивается, без толку глотку рвать? Хозяин – барин. Что хотят – то воротят!

Вновь грянула яростная разноголосица. Оробевшие мохнатые зверьки пялили на толпу глаза из-за ребер и выступов необычно рыжеватых колонн.

– А вот нечего на хозяев сваливать! – перекричала всех растрепанная Клавка, влезая на громоздкую, как постамент, глыбу. Сцена окончательно обрела черты митинга. – Нашли крайних! Тут не хозяева – тут другие виноваты!

– Это кто же?

– А вот! – Разящий перст неистовой Клавки вонзился в воздух. Все ошарашенно оглянулись. Вне всякого сомнения, палец был наставлен на Машу Однорукую. – Тюбики – лопатой гребет, с утра до ночи не просыхает!

– Да на твои, что ли, пью? – опомнившись, взвилась та на дыбки.

Ромка, обнявшись с одним из камушков, тихо изнемогал от смеха.

– Сколько из-за нее одних кабелей пооборвали? – надсаживалась Клавка. – Так ей все мало – она теперь еще с сапогами затеялась! Всю трубу изрезала! Что? Не так? Только бы хапать, хапать! А эти! – Клавка развернулась и продолжала, тыча пальцем то в Люську, то в Лику. – До сих пор босиком ходили – ничего с ними не делалось! А теперь они уже, видите ли, не могут! Ножки боятся бить! Белые! А что из-за ихних сапог кабели рвут и трубы обдирают, это им – тьфу! У, бесстыжие!

Ответом был яростный женский вопль в несколько глоток. Как будто кто-то нечаянно облокотился на клавиши органа.

– А свет? – визжала вскочившая Люська. – Свет!

– Что свет?

– Что же теперь, и свет не выключать?

– Выключать! – грянула Клавка. – Но совесть-то иметь надо? Ну одну трубку перебила, ну другую… Но ведь не десять же кряду! Сегодня кольцо ободрали, завтра совсем перережут! Вот вы что тогда получите вместо тюбиков! Вот! – И Клавка выбросила в воздух два полновесных кукиша.

Толпа примолкла. Мысль правдоискательницы многим показалась резонной. Василий невольно покосился на Сократыча, вспомнив, что тот совсем недавно говорил примерно то же самое. Дедок слушал, изумленно отшатнувшись.

– Или вот еще гусь! Фартука ему захотелось! Василий взглянул и увидел, что палец Клавки наставлен теперь на него. Прямой наводкой.

– Ишь! Лучше всех он, понимаешь! Все, значит, без фартуков обходятся, а ему фартук подавай! Сколотил, понимаешь, банду из побирушек! Ночью на грабеж их посылает…

Выступы и вдавлины ближайших опор взорвались возмущенным щебетом.