Его положение на факультете было тревожным и странным. С одной стороны - уважение за безусловные успехи, наивысшие оценки на всех четырех курсах учения, грамота от самого министра за научную работу, намеки руководителей кафедр о возможности приглашения к себе в аспирантуру. А с другой настороженное недоверие, упорное преследование за вероятные грехи, обвинения в недозволенных намерениях, прозрачные намеки на биографию.

Последнее возмущало Карналя всего больше.

- Какая биография? - кипел он перед Кучмиенко. - Я в шестнадцать лет пошел на фронт. Много найдешь таких? Тебе же было двадцать, а не шестнадцать!

Кучмиенко встряхивал чубом - теперь не легкомысленно, а солидно, с каким-то скрытым значением.

- Главное не в том, как начать войну, - говорил поучительно, - главное - как закончить. Ты не сумел достойно закончить.

- Трагический случай.

- После трагических случаев не остаются живыми.

- Ты обвиняешь меня в том, что я живой?

- Ты уберегся, а это трагедия уже иного порядка.

- Но ведь и ты уберегся.

- Я принадлежу к победителям, а ты...

- Любопытно, к кому принадлежу я?

- Ты к спасенным.

- И спас меня ты?

- Можно сказать и так.

- Интенданты меня не спасали.

- Я был среди воинов, ты не забывай.

- А я среди убитых. А теперь воскрес, чтобы жить снова, жить за моих товарищей и сделать что-то в жизни также и за них, черт подери! Запомни это, Кучмиенко!

Кучмиенко был добр и великодушен.

- Чудной ты, Карналь! Я же хочу тебе добра. Нам лишь бы идейность.

- Почему ты считаешь, что только ты идейный? - возмущался Карналь. Откуда такое исключительное право?

- А кто же тогда идейный, если не я? - искренно удивлялся Кучмиенко и снова встряхивал чубом. - Раз я тебя критикую, а не ты меня, значит, выходит, что у меня есть такое право. Для тебя же делаю как лучше, а ты не понимаешь из-за своего упрямства. Спроси у кого угодно, и каждый тебе скажет о твоем упрямстве.

- Без упорства, или, как ты говоришь - упрямства, ученым стать нельзя.

- Еще неизвестно, кто станет ученым, а кто не станет.

- Не намереваешься ли и ты стать ученым? - смеялся Карналь.

- Увидим, увидим, - похлопывал его по плечу Кучмиенко, - все может быть.

- Тогда я не хотел бы быть в науке!

- Будем считать такие заявления преждевременными. Ты напрасно сердишься, Карналь. Мы же с тобой друзья. Вспомни первый и второй курсы, вспомни, как мы Отбивались от волков. Как гранатами от фашистов! Никому не удастся нас рассорить и разъединить. Удивляюсь, как ты этого не понимаешь!

- Иногда мне начинает мерещиться, что ты знаешь даже то, чего знать невозможно. Тебе легко жить, Кучмиенко. Наверное, ты и умирать будешь, как один великий англичанин - напевая. Но я умирать не собираюсь - ни напевая, ни плача.

Они расходились, хотя Карналь знал, что ненадолго и недалеко.

Как ни странно, но именно Кучмиенко первый принес Карналю известие о том, что в их университет приехал тот самый ленинградский профессор Рэм Иванович, который так высоко оценил студенческую работу Карналя.

- Прочитает у нас лекцию про теорию чисел Ферма, - сообщил Кучмиенко с таким видом, точно он только то и делал, что думал об этой теории и имел намерение опровергнуть Эйлера, в свое время опровергнувшего Ферма. - Ты ведь знаком с ним, Карналь. Он тебя хвалил, выбил тебе грамоту от министра.

- Знаком так же, как ты.

- Не меня же хвалил - тебя.

- Кстати, профессор довольно благосклонно относится к кибернетике и к Винеру.

Кучмиенко захохотал.

- Если бы я был профессором, то тоже позволял бы себе такие вольности! Ему что? Он знаменитость! А вот попробуй ты выпутаться из сетей лженауки, и окажется, что без помощи твоего друга Кучмиенко не сдвинешься с места!.