Для нее все было страшно просто: вчера пригласили, сегодня едем. Никаких хлопот, никаких мелочей, никаких обязанностей. Единственная обязанность - перед искусством, а искусство звало ее в столичный театр, в академию, к высотам.

- Мне придется уволиться в школе, - напомнил ей Карналь.

- А-а, я забыла. Но ты ведь это сделаешь быстро, правда?

- Ты поинтересовалась условиями в Киеве?

- Условиями? А что это такое?

- Ну... - он сам не знал, что это такое. - Ты же видишь, у нас нет до сих нор квартиры, наш экономический уровень тоже... Конечно, это прежде всего моя вина, но уж если тебя приглашают... Кто же тебя приглашает?

- Театр.

- А лично?

- Я не знаю... Не помню... Был вчера какой-то человек... Солидный такой. Там где-то есть письмо... Не у меня... Я оставила его в дирекции.

- Тебе что-то обещают?

- Танцевать в "Марусе Богуславке".

- Да нет! Звание, квартиру, зарплату... Об этом ты не говорила?

- Звание будет. Может, и завтра. Сказали, со дня на день. Ждут Указа. А о квартире я не знаю. Может, поговорил бы с ними ты?

- Айгюль, приглашают не меня - тебя. Как же я могу говорить?

Указ появился как раз вовремя, когда они переехали в Киев. Квартиру дали, ясное дело, не Карналю, а Айгюль. Огромная квартира в старом доме, темные просторные комнаты, высокие потолки, тишина, простор - не верилось, что такое может быть на свете. Айгюль бросила свои ковры один в зале, другой в спальне, заявила, что мечтает о старинной мебели, простой и старой, как мир, и тут открыла ванную комнату.

- Боже, какая роскошь! - воскликнула она.

В Одессе ее поражало море. Ко всему относилась равнодушно, но на море никогда не могла смотреть без восторга. Так непохоже оно было на все привычное для нее, так непостижимо и могуче.

Тут ее удивила ванна - огромная, хоть купай великанов, какая-то мрачно-темная, точно подводное царство. Она открыла все краны, загремели целые водопады прохладной воды. Айгюль радостно плескалась в ней, будто никогда не видела обычной воды и не прикасалась к ней хотя бы пальцем. А впрочем, тело у Айгюль было такое дивное, что его можно было бы никогда не мыть. Чистая-пречистая, никогда не потеет. Дивное творение природы. Как золотистое перышко - легкая, чистая, прекрасная. И словно бы с детства только то и делала, что жила в таких квартирах. А Карналь никак не мог поверить, что это для них, что это навсегда, на всю жизнь, что это аванс, какого, может, никогда не отработаешь, что это бесплатно, не считая той мизерной платы за воду и другие коммунальные услуги да символической суммы за жилплощадь.

Работу Карналь нашел довольно быстро - в школах математиков не хватало. А потом его пригласили преподавать математику в техникуме, и он с радостью перешел туда, хотя на работу приходилось добираться на Соломенку - двумя трамваями - и терять на это уйму времени. Но никакие трамвайные переезды не могли помешать той постоянной внутренней работе, которую вел его натренированный мозг.

В адрес техникума и пришла телеграмма для Карналя. Так же неожиданно, как когда-то от Айгюль, так же провозвестник прекрасных перемен в его жизни: "Прошу прибыть для защиты диссертации". И подпись Рэма Ивановича. Откуда узнал ленинградский профессор о месте работы Карналя, как разыскал его в самом Киеве, на защиту чьей диссертации приглашает - сплошная неясность.

Посоветоваться Карналю было не с кем, кроме Айгюль.

- Ты помнишь ленинградского профессора Рэма Ивановича, о котором я тебе рассказывал?

Конечно же она не помнила!

- Он приглашает меня на защиту диссертации.

- Куда?

- В Ленинград.

- Это далеко?

- Айгюль! Неужели ты не знаешь, где Ленинград?

- Я знаю, но не знаю, очень ли это далеко.

- Не очень. Совсем близко. Ближе, чем до Ашхабада.