|
Два снаряда уже упали на дорогу, в сотне метров, а третий зарылся в рыхлую землю в соседнем саду и не разорвался. - Ну, Франсуаза, - прибавил Вейс, - я хочу поцеловать на прощание вашего Огюста... Да он не так плох, через несколько дней он будет вне опасности... Не унывайте! А главное, поскорей войдите в комнату, не высовывайте носа! Делагерш и Вейс, наконец, собрались в путь. - До свидания, Франсуаза! - До свидания! Как раз в эту секунду раздался страшный грохот. Снаряд разбил трубу на доме Вейса, упал на тротуар и разорвался с такой силой, что все стекла в соседних домах разлетелись вдребезги. Сначала в густой пыли и тяжелом дыму ничего не было видно. Но потом показался выпотрошенный дом; поперек порога лежала убитая Франсуаза с переломанными ребрами и раздробленной головой - кровавый, страшный комок человеческого мяса. Вейс в бешенстве подбежал. Что-то бормоча, он не находил других слов, кроме ругательств: - Черт подери! Черт подери! Да, Франсуаза действительно была мертва. Вейс нагнулся, ощупал ее руки и, выпрямившись, увидел раскрасневшееся лицо Огюста. Мальчик приподнял голову, чтобы взглянуть на мать. Он молчал, не плакал; только его большие, лихорадочно блестевшие глаза непомерно расширились при виде этого ужасающего, неузнаваемого тела. - Черт подери! - наконец заорал Вейс. - Значит, они теперь принялись убивать женщин! Он встал, погрозил кулаком баварцам, чьи каски опять показались у церкви. И, увидя, что крыша его дома после обвала трубы почти разрушена, он совершенно обезумел от гнева. - Сволочи! Вы убиваете женщин и разрушаете мой дом... Так нет же, хватит! Теперь я не могу уйти, я остаюсь! Он бросился вперед и одним прыжком вернулся с шаспо и с патронами убитого солдата. В особых случаях, когда он хотел видеть что-нибудь очень отчетливо, он носил всегда при себе очки, но дома не надевал их, из кокетства, трогательно стесняясь молодой жены. Тут он стремительно сорвал с носа пенсне, заменил его очками, и, не снимая пальто, этот толстый буржуа с круглым добродушным лицом, преображенным от гнева, чуть-чуть смешной и величественный в своем геройстве, принялся стрелять в кучу баварцев, собравшихся в конце улицы. - У меня это в крови, - говорил он, - у меня руки чешутся укокошить хоть нескольких немцев; ведь с детства у нас в Эльзасе я наслышался рассказов о тысяча восемьсот четырнадцатом годе. Эх, сволочи! Сволочи! И он все стрелял да стрелял, так быстро, что ствол его шаспо накалился и в конце концов обжег ему руки. Предстояла страшная атака. |
