– Для этого он делал фотографии?

 – Да. Чтобы я в любой момент могла это прекратить.

 – Но так не честно, он знал, что ты не сделаешь этого! – Воскликнул Игорь, пытаясь поймать её взгляд.

 – Всё честно. Он никогда меня не держал, хотя и должен был. Он не выбирал место для удара, всё происходило спонтанно, и с каждым разом всё хуже и хуже, он не мог остановиться. Сейчас мы оба понимаем, что совершили ошибку, нам двоим нужна была помощь, психологическая, но оставить Максима не могли. Через три месяца, я уже не могла выходить из дома, синяки не успевали сходить и Данила ездил к сыну один и возвращался темнее тучи. Было больно даже смотреть на него, и я каждый раз боялась представить, что творится у него внутри.

 – Ты даже сейчас оправдываешь его?!

 – Ты не понимаешь. Он не маньяк, он прекрасно понимал, что происходит и то, что он делал мне больно, тоже понимал, только не мог иначе, не контролировал себя.

 – Это бред! Бред, Оксана! Ты не виновата!

 – Да, я сейчас тоже так думаю, к тому же, предпосылок могло быть множество, та же самая родовая травма, но тогда мы об этом не думали, не знали, да и зачем?

 – И когда ты от него ушла?

 После этого вопроса Оксана не сдержалась и рассмеялась, громко, надрывно, это была истерика, она не могла остановиться.

 – А знаешь, Игорь, что в этом вопросе смешного? – Давясь словами, вытирала слёзы от смеха. – Не знаешь? А я скажу. Я не ушла от него. Не ушла. Я никогда бы не ушла от него. Просто не смогла бы. Он был для меня всем. Моим миром, моей жизнью. Я не ушла!

 – А как тогда?

 – Да просто. В конце октября Максима мы похоронили.  На похоронах не было никого. Только он и я. Данила молчал, было страшно. Мы знали, что это произойдёт, но всё равно не были готовы. А по дороге домой он не выдержал этой боли. Остановил машину на трассе, вытащил меня и избил. Бил, бил, долго, сейчас подумаешь, что глупость скажу, но я помню то, что помню. Наверно и сама была не в адеквате, но боли не чувствовала, я видела только его боль, в его глазах. И я не могла ему ничем помочь. Потом потеряла сознание, когда очнулась, его рядом не было, а встать сама так и не смогла, а может и не пыталась, не помню. Помню только серое небо… и было холодно. Он оставил меня там, на трассе, где-то в кювете.

 – Сволочь…

 – Да ладно тебе, – отмахнулась едва ли не с улыбкой, – сижу ведь перед тобой, жива, здорова. Он тогда вернулся, не мог не вернуться. Вот знаешь, когда его отпускало, он становился прежним, любящим и единственным. Только в тот день этого не произошло. В следующий раз я пришла в себя уже в больнице, и вот тогда было по-настоящему больно. Я даже глаза открыть не могла, потому что это движение отзывалось во всём теле. Не буду говорить, что там со мной было, значения не имеет, смысл в том, что когда я немного поправилась, могла говорить, когда снова заработали руки, ко мне пришёл адвокат. Пришёл, принёс бумажки о разводе и письмо от Данилы. Тогда я кричала, что он выбросил меня из своей жизни, убил, уничтожил, громкие слова, не более. На самом деле он меня спасал. От себя. По условиям развода, я не имела права проживать и находиться в Москве, приезжать к кому-то в гости, звонить. Он купил мне этот дом и квартиру, он оплачивает все расходы, ежемесячное содержание – всё. Только я ничего этого не беру. Он обижается, раньше обижался.