– Ой, Лизбет! – воскликнула Мэгги, отводя глаза. Ей не нравилось, когда Лизбет голая расхаживала по комнате. Лизбет была совершенно лишена стыда. Переодевая лифчик, она даже не прикрывала грудь.

– Лизбет, – продолжала Мэгги, – дело совсем не в этом. Севилла никогда не говорил ничего подобного. Он сказал, что самка позволила бы Ивану обрести уверенность в себе и усилила бы его творческие порывы.

– Вот именно, – подхватила Лизбет, – это точка зрения эгоиста. И вправду можно подумать, что женщина – инструмент, который должен помогать самцу в работе после того, как послужил ему для удовольствия. Вот увидишь, теперь, когда Севилла выпроводил свою светскую даму, он не замедлит заняться кем‑либо из нас – Арлетт, Сюзи, мной, тобой (она прибавила «тобой» потому, что Мэгги смотрела на нее), чтобы, как он выражается, усилить свои творческие порывы. Обожаю этот эвфемизм, – усмехнулась она.

– Да что ты, – возмущенно перебила ее Мэгги, ее грубое обветренное лицо пылало от негодования, – ведь это же инстинкт женщины – помогать любимому мужчине! Я бы вышла за Севиллу, – ты, наверно, знаешь, что мы едва не поженились год назад, однако он никак не мог решиться. Видишь ли, в сущности, он очень робок. И с ним тоже надо было, чтобы я все взяла в свои руки. Но ты меня знаешь, терпеть не могу выглядеть так, будто я навязываюсь кому‑нибудь. Так вот, если б я согласилась стать его женой, поверь мне, Лизбет, для меня было бы большим счастьем день и ночь работать на него.

– Ты и так довольно успешно это делаешь, – заметила Лизбет, – и Арлетт тоже, а у нее нет твоей физической выносливости. Она ему позволяет эксплуатировать себя, вот в чем правда. Она меня очень беспокоит, и ты тоже, – сразу же прибавила она, – вы обе с ума сошли с вашим Севиллой. А она такая прелестная, такая нежная, ее может ждать только разочарование.

– Ты ее очень любишь, ведь правда? – вдруг спросила Мэгги.

– Очень, – ответила Лизбет, и на ее честном, угловатом лице выступил легкий румянец, – она одна из самых привлекательных девушек, которых я вообще когда‑либо встречала. И дело вовсе не в том, что она хорошенькая. Понимаешь, в ней есть какое‑то очарование, какая‑то тайна.

В дверь постучали, и голос Боба Мэннинга спросил:

– Мэгги, мне можно войти?

– Ну конечно, можно.

Он открыл дверь и застыл на пороге. Всякий раз он не просто входил в комнату, а появлялся в ней, как актер на сцене, – высокий, стройный, изящный, с темноволосой аристократической головой, с тонким с еле заметной горбинкой носом, с красивыми карими живыми глазами под черными ресницами, с гибкими руками и длинными тонкими пальцами (он никогда не опускал руки в карманы, никогда не клал ногу на ногу, когда садился, он всегда знал все: эзотерические романы, авангардистские фильмы, модную музыку, наиновейших поэтов).

– Черт возьми, – выругалась Лизбет, тщетно пытаясь застегнуть лифчик.

– Разреши, я тебе помогу, – с прелестной улыбкой предложил Боб. Сделав два больших шага, он оказался посреди комнаты, уверенно подтянул края лифчика и застегнул их. – У тебя прелестный купальник, – сказал он, склонив голову на плечо.

– На меня, знаешь, комплименты не действуют, – ответила Лизбет.

Он секунду подождал, почти актерским жестом поднял свою красивую голову, добрую секунду стоял неподвижно, выставив бедро и небрежно оперевшись рукой о стену, и потом мелодичным, как звук флейты, голосом сказал:

– Так вот, дорогие мои, я принес вам важную новость: только что прибыла супруга, которую профессор Севилла предназначает Ивану.