Одеваясь к ужину, Анна провела перед зеркалом больше времени, чем обычно. Благодаря ей в моду опять вошел эдвардианский стиль. И сегодня она постаралась максимально соответствовать ею же самой созданному имиджу. Этому способствовал грим в пастельных тонах, высоко подобранные волосы и нежные пряди, как бы случайно выбивающиеся из прически на висках и затылке. Широко распахнутые глаза придавали лицу выражение невинности. Но затем взгляд невольно задерживался на почти прозрачном бежевом платье, которое полностью открывало руки и, целомудренно застегнутое у шеи, было открыто почти до самой талии, облегающе струилось по стройным бедрам. Интересно, для кого она так старается, подумала Анна: для Гарриса или для самой себя? Ответа не было. Оставалось надеяться, что он найдется позднее.

– Фьюить! – только и смогла сказать Виолетта, увидев результат. И ее карие глаза невольно расширились от изумления. А потом раздался звонок в дверь, и Анна не смогла сдержать судорожного вздоха. Хорошо, что она успела все рассчитать. Гаррис был удивительно пунктуален.

На этот раз Гаррис Фелпс выглядел совсем другим – не таким, каким она его запомнила. Это был уже не деловой, всегда чем-то озабоченный продюсер. На сей раз перед ней стоял Гаррис Фелпс – мультимиллионер. Обаятельный и крайне уверенный в себе. Он нежно поцеловал ее в щеку и, слегка приобняв, повернулся к Виолетте. Пока Анна представляла их друг другу, его рука не отпускала ее талию. Как легко все у него выходило! Виолетта получила приглашение в Дорчестер, куда так стремилась, без малейших усилий. Более того, ей было предложено взять с собой любого сопровождающего.

Гаррис сам вел машину – взятый напрокат серебристо-серый «роллс-ройс». Тем не менее боковым зрением он не прекращал рассматривать Анну.

– Ты стала еще красивее. Хотя, конечно, тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было. Европа помогла раскрыть твои глубинные возможности. – Внезапно, как бы почувствовав ее замешательство, Гаррис сменил тему: – Ты очень голодна? А то я хотел преподнести тебе перед ужином небольшой сюрприз.

Она не была голодна, а сюрприз оказался допремьерным показом «Дурной крови». Фильм производил еще большее впечатление, чем спектакль. Сцена была слишком реальной. А экран, с его отстраненностью, уводил в совсем другое измерение: скорость, автомобильные аварии, кровоточащие тела, предсмертные агонии, умелая операторская работа. И, конечно, секс, который в пьесе только подразумевался, а здесь присутствовал постоянно. На экране все казалось более масштабным. Больше цвета, больше жестокости, больше действия. Панорамные съемки сменялись поцелуями и крупным планом рук и губ. Звучала изумительная музыка – джаз Исаака Джойса, который сопровождал весь фильм.

Анна почувствовала, что, против ее воли, ощущения вновь берут верх над разумом. Фильм был лучше спектакля, который сам по себе имел грандиозный успех. Когда шла последняя сцена – ее сцена – она не могла удержаться и больно прикусила губу. Слишком сильны были воспоминания. Кино только усиливало эффект. Камера переключалась с одного плана на другой, шторы развевались от вечернего бриза. Крупные планы лица Тони сменялись размытыми контурами прекрасного, почти обнаженного тела, по которому пробегала тщетно сдерживаемая дрожь, в прекрасно поставленной сцене мастурбации. И крупный план тела, извивающегося от удовольствия, сменялся другим – его тела, которое корчилось в агонии под ударами впивающихся в него пуль.

Они вырезали последний диалог, но в нем и не было нужды. Все читалось на лицах – вина, понимание, осуждение… Каждый герой испил свою чашу.

В конце музыка захлебнулась рыданиями и смолкла.