Снова на него накатила эта путаница.

– Я и вправду волшебник, Гэт. Когда того захочу. Ты удивлен?

– Нет, сир. Я, кажется, всегда считал тебя волшебником, про себя. Отец рассмеялся.

– Ну, молодец, Гэт! Хорошо, это длинная история. Моя мать родилась далеко отсюда, в местечке под названием Сис…

– И что за предвидение? – спросил Гэт, охваченный трепетом.

– О, так ты уже слышал эту историю?

– Нет, сир.

Последовала недоуменная пауза, после чего отец спросил:

– Тогда почему ты спрашиваешь, какого рода предвидение было у твоей бабушки?

– Я хотел, чтобы ты рассказал мне побольше… – В Гэте росла ужасная убежденность, что через несколько минут он отчего-то заплачет, а слезы вовсе не к лицу парню, которому уже тринадцать с половиной.

– Я тебе еще ничего не успел рассказать, Гэт.

– Извини, папа. Я правда стараюсь.

– Стараешься что?

– Не перебивать. Он правда был налетчиком? Убивал людей, сжигал города и… В чем дело, папа? Отец выглядел ужасно серьезным – расстроился.

– Не знаю, Гэт. Вроде как ты постоянно меня опережаешь.

Гэт всхлипнул, чувствуя, как в горле заворочался комок.

– С этого самого утра, кажется.

– Тебе нездоровится?

– О, это просто старый Триппи!

– Тебя что-то мучает?

– Но честно, пап, я и не думал, что старик обнимет меня, и я почти и не расслышал толком, о чем он там бормотал, и… она устроит ужасную сцену!

– Наверное, надо позвать маму… Гэт, что ты сейчас сказал?

Он уже знал, что вот-вот заплачет, и решил, что будет лучше побыстрее отделаться от дурацких слез. Вскочив, он метнулся к отцовскому креслу и пал в объятия, вот разве что папа не успел протянуть ему навстречу руки, но вскоре они сомкнулись за спиной…

Он плакал или заплачет, и отец обнимал, или обнимет, или обнимает его… Он почувствовал, нет, еще только почувствует себя лучше, когда выплачет все слезы – и они пойдут к маме, и он рассказал им о Триппи, и о том, что он прошептал Гэту, и конечно же они поймут, что старик умирал, умрет, умирает…

Он так запутался!

8

Инос решительно вошла в комнату и захлопнула за собою дверь. Торф в очаге прогорел, оставив лишь горстку мерцавшей золы; комната успела остыть. Часть свечей погасла, остальные тоже медленно расплывались в восковые лужицы.

Рэп полулежал в одном из больших кресел, подсунув под голову подушку, – в призрачном колыхании свечей его фигура казалась длинной, под стать етуну. Подняв на нее усталый взгляд, он разлепил губы:

– Ну что?

– Спит, – ответила королева. – Он плакал чуть не до умопомрачения, но я думаю, с ним все будет в порядке.

Рэп застонал от жалости.

– Нам не многое под силу, – добавила она. – Разве что обнять его покрепче, любить и продолжать улыбаться.

Рэп вновь обратил свой несчастный взор на золу в отверстии очага.

– Да, пожалуй.

Инос присела на подлокотник его кресла. Она никогда еще не видела, чтобы Рэп предавался отчаянью, и не собиралась позволить ему этого сейчас.

– Я знаю, он уже вырос, – продолжала она, – но ему всего тринадцать. Когда такая беда сваливается на голову тринадцатилетнему мальчишке, мать должна утешить его.

Рэп помолчал, после чего в недоумении глянул на жену:

– Я знаю.

– Вот и хорошо. Я думала, может быть, ты чувствуешь себя забытым и никому не нужным.

Но это вовсе не вызвало того негодующего протеста, на который она рассчитывала.