Сыновья Джона пустили коней по обсаженной кустарником крутой дорожке. Она вела к небольшому плато наверху, где расположился обнесенный стенами большой каменный дом с коричневой вересковой крышей, за которым виднелись дворовые постройки: амбар, конюшня и загон для скота. Это напомнило Уиллу старое имение его родителей. Когда они подъехали ближе, стал виден мерцающий в окнах свет. Неожиданно передняя дверь распахнулась, и оттуда вырвалась шумная ватага детей. Сыновья Джона натянули поводья. За детьми появились взрослые. До путников ветер донес их радостные возгласы. Увидев бегущую к нему женщину, Уилл спрыгнул с седла — Изенда! В ее песочных волосах блестела седина, но раскрасневшееся лицо по-прежнему оставалось молодым и прекрасным. Следом из дому вышла Кристин. Отбросив с глаз прядь своих дивных рыжих волос, она нашла его глазами и остановилась. Затем появился Саймон и, увидев Уилла, озарился широкой улыбкой. За Саймоном вышла старая седая женщина. У него внутри защемило, — так она была похожа на его мать. Ида плохо видела и двигалась с трудом, и ей помогала симпатичная молодая женщина, в которой Уилл с удивлением узнал свою племянницу Элис. Там были еще и другие, кого он не знал. Они что-то кричали и спешили взять поводья их коней. Его глаза метались по незнакомым лицам. Затем он увидел ее.

Она гналась за плотненьким карапузом, бежавшим за возбужденными детьми. Наконец сгребла его в охапку и запечатлела на розовой щеке поцелуй. Уилл восхитился, как поправилась его дочь, какой выглядит здоровой и свежей. Все это промелькнуло перед ним в течение нескольких секунд, а затем Изенда бросилась в нему с объятиями, другой рукой схватив Дэвида, плача и целуя их обоих. И все страхи Уилла улетучились.

Остров Сите, Париж 21 декабря 1308 года от Р.Х.

Гийом де Ногаре зевнул, направляя коня через Большой мост на остров. К ночи подморозило, и от холода не спасал даже меховой плащ. На берегах реки под лунным светом искрился иней. Сопровождавшие его два королевских гвардейца чуть отстали, перебрасываясь словами с городскими стражниками.

Миновал еще один хлопотный день метаний между прицепторием и Лувром. Сегодня допросы закончились удачно — двое тамплиеров околели. Хорошо. В другие дни вообще ничего нельзя было добыть, несмотря на усилия. После папского запрета сожжений на костре ход ликвидации Темпла опять замедлился. А Филипп злился, торопил.

Тяжело переживая освобождение Кемпбелла, Ногаре провел еще две казни тамплиеров, хотя уже не выезжая из Лувра. Но до папы каким-то образом донеслась весть, что всех отрекшихся от признаний рыцарей послали на костер. Климент пригрозил остановить работу инквизиторов. Филипп и Ногаре яростно протестовали. Утверждали, будто действуют по закону, предписывающему доминиканцам сжигать нераскаявшихся еретиков на костре. Однако папа оставался непоколебим, и в конце концов им пришлось вернуться к пыткам.

Из сержантов и слуг редко кто выдерживал два допроса. Большинство из них никогда не бывали в битвах и не держали в руках меч. Они не были готовы к физическим испытаниям, как рыцари. К тому же многие из них были либо слишком молодые, либо пожилые. И те и другие, попав в пыточную камеру, где их вынуждали обвинять рыцарей в преступлениях из списка Ногаре, быстро умирали. Что, впрочем, было к лучшему, ибо их в любом случае ожидало пожизненное заточение. Все они умоляли дать им отпущение грехов, но еретикам соборование не позволялось. Их хоронили на неосвященной земле в наспех вырытых ямах, сваливая в кучу как мусор. Вот так постепенно, месяц за месяцем, расставались с жизнью пятнадцать тысяч тамплиеров по всей Франции. Но старейшины тамплиеров, командоры и закаленные в битвах рыцари повторно отреклись от признаний, вырванных на дыбе и пытке сдавливанием. Они сидели у короля как кость в горле.

Ногаре напрягал свой изощренный ум законника, пытаясь придумать способ вынудить Климента распустить орден и передать его богатства Филиппу.