Борс оглядел стены крепости, потом взглянул на широкое блестящее покрывало холмов.

— Разве такое возможно? — спросил он с трепетом. — Чтобы столько людей было обречено на смерть?

Тангейзер тоже посмотрел на них. И снова ничего не ответил, потому что в ответе не было необходимости.

Этим сверкающим драгоценными камнями парадом Великий турок нанес первый удар по моральному духу защитников крепости. И теперь Религия ударила в ответ. Ла Валлетт жестом отдал приказ Андреасу, паж поклонился, вышел на бастион, где передал брату-рыцарю приказ великого магистра. Рыцарь поднял и опустил меч, сверкнувший на солнце.

Тангейзер обернулся.

Под виселицей над Провансальскими воротами стоял обнаженный и дрожащий старик-кукловод, за которым Тангейзер пришел, след в след, с улицы Мажистраль. Вперед вышел сержант и ударил кукловода между лопаток древком копья. Старик лишился остатков самообладания, его ноги согнулись, как трава на ветру, он обмочился и с последним криком, заглушённым канатным узлом, который ему жестоко впихнули между челюстями, старик полетел в пространство. Падение казалось бесконечным. Затем веревка хлопнула, звук, похожий на выстрел, разнесся над равниной, и обе армии увидели, как карагоз дернулся и заплясал, словно кукла из его собственного театра, в шести футах над дном рва внизу.

Ла Валлетт отдал приказ, чтобы в каждый день осады вешали по турку. Тангейзер признал это блестящим ходом, и не только потому, что подобная жестокость была вызовом великолепию врага, но и потому, что давала понять обеим армиям: завершится столкновение только полным уничтожением одной или другой. И, как привет от защитников, выбор старого карагоза в качестве первой жертвы тоже был не случаен. Старый кукловод был известен каждому островитянину и на самом деле обладал определенным общественным влиянием. Для большинства он был единственным мусульманином с человеческим лицом. И теперь он болтался под перекладиной виселицы, и содержимое его кишечника и мочевого пузыря стекало по кривым пальцам ног. Так Ла Валлетт одним махом сделал всех жителей острова соучастниками жестокого и несправедливого убийства. Он обратил каждое сердце в камень. Он выставил их всех чудовищами в глазах врага. Теперь каждый человек в христианской крепости знал, что этой войне суждено стать дикой и безнравственной.

Конвульсии старика на веревке затихли, он вертелся, безжизненный и грязный, над равнинами Гранд-Терре.

Полковник Ле Мас поднял меч и возвысил голос, перекрикивая несущийся с холмов рев:

— За Христа и Крестителя!

Когда голос Ле Маса затих, христиане, собравшиеся на стенах, издали крик. Он покатился слева направо, с одного заполненного людьми бастиона на другой со все возрастающей яростью, он перелетел через Галерный пролив, прокатился по стенам форта Святого Михаила, сдобренный по дороге насмешками и неприличными выкриками солдат. Боевому кличу ответили эхом бастионы далекого форта Святого Эльма на другой стороне Большой гавани. После чего крик затих.

Турецкие горны снова завыли, пушки задергались, словно драконы в цепях, пламя вырвалось из их жерл, и началась guerre a outrance.

Несколько десятков каменных ядер понеслись по дуге к Эль-Борго. Когда снаряды сорвали несколько больших кусков дерна с бастиона Кастилии, заставив дрогнуть каменную кладку, полк янычаров-тюфекчи двинулся вниз с холмов на равнину. Тангейзер видел, как они расходятся для стрельбы тройными рядами. Идеальная ровность этих рядов поражала. Блеснули длинноствольные ружья: их дула обратились к своей цели. Мушкеты издали залп, и меткие стрелки скрылись в завесе дыма. Многим показалось, что они стоят не на линии огня, но Тангейзеру было виднее. Он присел за оградой бастиона, и грохот выстрелов заглушили громкие звонкие удары пуль, попавших в доспехи рыцарей. Юный паж Ла Валлетта получил пулю в горло — Тангейзер видел, как он упал к ногам хозяина. Ла Валлетт совершенно не дрогнул и только жестом приказал носильщикам забрать его.