— Ну а причём здесь протухшие шкуры?

— Всему своё время. Итак, отшельник отказывается от своего имущества, общения с женщинами, оставляет близких, семью. Истязает себя при помощи власяницы или вериг, мёрзнет ночью, страдает от жары днём, но не настолько сильно, чтобы взять да и протянуть ноги по причине физических мук. Белый свет ему не мил — а тебе понравилась бы такая жизнь? Через пару лет он уже всей душой стремится в лучший мир, да оно и понятно — что ему здесь терять? Однако страх смерти преодолеть нелегко. Но можно к нему привыкнуть… Для этого и нужна шкура. Другие отшельники пользуются чем-то ещё, к примеру, спят в собственноручно вырытых могилах, а мы здесь имеем дело с частным изобретением нашего нынешнего агента. Каждый раз, ложась спать, он представляет, что уже умер, и его тело гниёт, чему помогает мерзостная вонь — всё очень натурально и не приходится напрягать фантазию. Фантазию напрягать вредно. Одна из целей подвижников как раз в том состоит, чтобы избавиться от любых мечтаний и посторонних мыслей, максимально отчистить свой разум, сосредоточив его на молитве.

Монах, продолжавший во время беседы бегать от стены к стене, замер и обратил свой взор на грубо высеченный крест, освещённый неверным пламенем лампады. Поверхность скалы была неровной, тем не менее Стейбус хорошо видел, что это именно крест распятия — похожий на букву «тау», с седикулой и черепом внизу.

— Он учуял нас, — сказал Агиляр. — Сейчас начнёт молиться.

— Что значит — учуял? — не понял Стейбус.

— Услышал отголосок нашего разговора. Мыслеобразы, с помощью которых мы общаемся, нами воспринимаются опосредованно, поскольку мы используем трансцессоры; ну а монах воспринимает их напрямую, словно неясные посторонние мысли, насильно лезущие ему в голову.

— Это невозможно!

Отшельник прошептал слова молитвы и бросился на колени, наклонившись вперёд. При этом он коснулся ладонями и лбом пола пещеры, замер так на мгновение и снова поднялся на ноги.

— Почему невозможно, Стейбус? — удивился Агиляр. — Аскеты тратят десятилетия на то, чтобы ни о чём не думать кроме Бога, у них особая внутренняя дисциплина мышления. Такую вряд ли сможет обеспечить и мощнейший трансцессор. Фактически, они все сенситивы, просто не все знают об этом. Я, конечно, имею в виду настоящих подвижников, а не тех, кто лишь внешне им подражает. Не удивительно, что он нас чувствует. Ведь мы болтаем о посторонних ему вещах.

— Почему о посторонних? Мы обсуждали его быт.

— Аскеты не говорят о своём быте. Они или молятся, или заняты размышлениями о высоких материях. Вот если бы мы с тобой вели беседу в духе современной ему христианской традиции, оперируя привычными для него понятиями, он не заметил бы нас.