Позже он признался ей, что это был тест. Он заваривал кофе крепким и густым каждое утро, пропуская через кофемолку зерна, которые хранил в плетеной корзине. Если бы она побледнела при первом же глотке, он собирался отправить ее паковать вещи.

Но она нашла кофе восхитительным и, подойдя к корзине, стала изучать зерна, из которых он был приготовлен.

– Они почти черные. – Она углубилась рукой в корзину, позволяя маслянистым зернам скользить между пальцами. – Колумбийский?

– Бразильский.

– По цвету напоминает красноухих. – Шон снова села, подумав про себя: как это получилось, что я Сейчас сижу здесь с Ивеном Сент-Джоном и собираюсь стать его партнером по осуществлению единственной в Северной Америке программы разведения красноухих обезьян-игрунок?

На нем были джинсы и футболка, на ней – джинсы и зеленая блузка без рукавов. Шон не знала, как ей одеться. Она не хотела выглядеть чересчур обыденно, но это была не такая работа, на которую ходят в парадной одежде.

Она сделала короткую стрижку как раз накануне переезда. Волосы едва доставали ей до плеч, лоб закрывала прямая челка, которая ей не нравилась. Дэвид называл это «стилем Клеопатры».

Ивен присел на другой конец дивана.

– Я восхищаюсь работой, которую вы проделали в Национальном зоопарке, – сказал он.

– Меня вдохновляли ваши труды. – Шон надеялась, что это не прозвучало слишком льстиво. Она прочла каждую строчку, которую он написал за последние пять лет. Однако имя Ивена Сент-Джона ассоциировалось у нее с человеком более пожилым, седовласым и – почему-то – пузатым. Она воображала, что говорить он будет с британским акцентом. И никак не ожидала встретить столь молодого человека, к тому же очень привлекательного. Привлекательного настолько, что это вызвало у нее легкое беспокойство. За девять лет брака с Дэвидом она никогда не чувствовала такого физического влечения к другому мужчине.

– Ивен… могу я спросить, сколько вам лет?

– Я на два года моложе вас. – Он хитро улыбнулся.

– Как, вам только двадцать девять? – Она внезапно ощутила, что ничего еще не сделала, хотя ей уже тридцать один год.

– Неужели я выгляжу настолько старше своих лет? – На этот раз в его голосе послышалось беспокойство.

– Да нет, мои вопросы вызваны тем, что профессионально вы сделали неизмеримо больше, чем я.

– Но мне не приходилось отвлекаться на замужество и воспитание детей, – сказал он, и ей послышалась тоскливая нотка в его голосе.

Она уже допила кофе.

– Могу ли я попросить еще чашку?

Он налил ей кофе с видимым удовольствием, и в течение всего остатка дня, пока он показывал ей питомник, она чувствовала, как благородная жидкость согревает ей кровь.

Питомник был тогда другим. Намного меньше. И никаких медных эльфов. В тот день, семь лет назад, ни Ивен, ни Шон и не слышали о существовании такого вида игрунок, а пятиконечное строение существовало только в замысле архитектора. Тогда Ивен был удовлетворен помещениями для игрунок. Они осмотрели два длинных бетонных здания с холлами посередине и двумя рядами клеток для обезьян, а также рядом клеток для птиц. В одном здании содержались несколько семей серебристых игрунок, которыми Ивен занимался в последние годы. Другое здание, на краю каньона, совсем новое, стояло пустым; его девять клеток ожидали прибытия красноухих игрунок.

Каждое утро начиналось с кофе на диване Ивена. За чашкой кофе они разрабатывали программу действий на день. Шон поймала себя на том, что каждый день с нетерпением ожидает этих получасовых «совещаний». Она носила в себе память о них весь остаток дня, иногда и ночи. Со временем она начала рассказывать ему не только о планах относительно красноухих и своих научных идеях; могла рассказать и о шутке Джейми за завтраком, о том, что Хэзер впервые улыбнулась осмысленной улыбкой.