– «Митральеза Фалькон», – прочитал Брусилов.

– Бронированный самоходный экипаж они тоже нарекли Фальконом, генерал-фельдмаршал. Косвенная, но все же отсылка к Соколовой.

– Мы не будем это афишировать, – проскрипел Георгий. – Сами придумайте название без намеков. Михаил! О каком вознаграждении договорился с… гм… изобретательницей?

– Пятьсот рублей с каждого экипажа и сто с пулемета, если не ставится в башню, а идет в пехоту как станковый. Или на аэроплан.

– Щедр ты больно. Но коль слово дал, я не отменю, – Георгий, наконец, поднялся и проковылял к россыпи бумаг. – Странный с виду… Брусилов! От Генштаба – заказ на «Руссо-Балт», чтоб построили пяток пробных. Только проследи, чтоб не строили ползучий линкор для суши. Все должно быть, как Федор завещал: весом меньше десяти тонн и крупнокалиберный пулемет.

– Ваше Императорское Величество, пулемет Сестрорецку отдать? – уточнил Брусилов.

– Или Туле. Сам решай. Ты технику лучше у нас знаешь… правда, с другой стороны.

– Виноват! Такой дар, государь. Впрочем… – он замялся.

– Что за «впрочем»? Говори!

– Пробовал я ручной пулемет Кошкина остановить. Не удалось! Стрекотал, зараза, пока патроны все не съел. Надежный! А вот «Максим» могу заткнуть.

– Значит, сам себе задачу поставил. Бронированный экипаж и митральеза должны быть столь надежны, чтоб твой дар их не прошиб. Военный министр назначается у нас главным испытателем!

Император засмеялся, но больше не кашлял. Хорошее настроение улучшает самочувствие.

– Вот же Кошкин… Даже усопший и Отечеству помогает, и деньгу гребет, – добавил великий князь.

– Тело его не найдено, – ввернул Брусилов.

– И не нужно. Коль жив, но скрывается, нам полезнее. К годовщине смерти памятник откроем на Невском, близ Казанского собора. Третьим будет, рядом с Кутузовым и де Толли. В Туле уже храм в его честь заложили – Святого Федора-Воителя. Пусть останется покойником – нам же лучше. Имения и банковские счета возвращать не нужно. Михаил! С Соколовой рассчитайся, как договорились. Знаешь же, кому деньги женщина отдаст. Для него не жалко.

Император снова сел и прикрыл веки.

Брусилов, поклонившись, удалился. По пути через Дворцовую думал о словах царя. В том, что Федор жив, нет уверенности. Отсутствие останков и возникшие внезапно чертежи вроде бы вселяют оптимизм, но отнюдь не доказательство. Там, на поле боя, перепаханном 305-миллиметровыми фугасами, находили фарш из человеческих тел. Многих хоронили неопознанными. Только пластунов отпели как положено – они сгинули от пуль.

Сам Брусилов желал самого хорошего, только вот как поставить свечку князю – за здравие или за упокой? Лучше уж за здравие. Пусть живет тихонько, ладит новые «Фальконы». Больно здорово у него выходит.

* * *

Поезд остановился у Гермеринга. Проводники объявили: дальше не пойдет. В чем причина – город ли оцеплен, иль разобраны пути, пассажирам не сказали. Только развели руками в ответ на вопросы недовольных.

Федор выбрался на перрон и прислушался. Шипел пар, исходящий из локомотива, о чем-то спорили грузчики. А издалека, на пределе слышимости, доносился звук стрельбы. Со стороны Мюнхена.

Извозчики заламывали безбожные цены, а доставить в город отказались наотрез – за любые деньги. Лишь один обрюзгший бюргер согласился отвезти во Фрайзинг. Дорога в одну сторону получалась свыше трех десятков километров. Бюргер заломил двести марок – месячный заработок рабочего на заводе в Гамбурген, и не уступал ни пфеннига.