Гийом в ответ вцепился в шею коня; король, в бешенстве, стал на него кричать. Робер де Бретёйль, сын графа Роберта Лестерского, устремился к своему королю, пытаясь заодно защитить Гийома, но Ричард кричал: «Оставьте меня, оставьте меня один на один с ним!» И, как бы затем, чтобы ничего уже нельзя было исправить, король продолжал голосом и жестами оскорблять противника: «Давай-ка, прочь отсюда! Но берегись, не смей попадаться мне на глаза! Знай, отныне ты и те, кто с тобою, — навек мне враги». Гийом удалился, опечаленный и смущенный неистовством короля Англии и его угрозами. Он явился к своему сеньору, королю Франции, ища у него помощи и совета.
Ричард, известный своей горячностью, должно быть, и в самом деле разгневался не на шутку, потому что на следующий день даже не пожелал выслушать короля Франции, явившегося заступиться за Гийома и желавшего испросить у Ричарда мира и милосердия. Еще через день то же попытались предпринять другие три сеньора: граф Шартрский, герцог Бургундский и граф Неверский. Гийом де Барр почел за лучшее не искушать судьбу и оставил Мессину. Его примирение с Ричардом произошло не ранее чем по прошествии многих и многих дней, когда наконец на судах подняли паруса и флот двинулся к Святой земле; только тогда король Франции, а также епископы и архиепископы, графы и бароны войска вымолили мир и пощаду для Гийома де Барра и показали королю Англии, что он был не прав в своем отношении к рыцарю такой доблести.
Что тут скажешь: это кажется даже забавным — разозлиться на рыцаря потому лишь, что тот осмелился сопротивляться, да к тому же еще порвал накидку! Но Ричард при этом славился и способностью к ошеломляющему великодушию, которое он проявил и во время своего пребывания в Мессине. Как раз под тем же февралем в хрониках упоминается о многих кораблях, переданных королем Англии из своего флота королю Франции, причем суда те были прекрасно оснащены. Также в феврале Ричард разделил свои сокровища между всеми своими товарищами, графами, баронами, рыцарями и оруженосцами и был щедрее всякого из предшественников своих; никогда, говорили, никто за год столько не раздаривал, сколько он раздарил за месяц. Выходит, что неукротимое безрассудство Плантагенетов уживалось в нем с добросердечием, снискавшим ему приверженность народную на все время похода.
* * *
Между тем назревало новое столкновение, последствия которого оказались, быть может, еще тяжелее. 1 марта Ричард должен был повстречаться с Танкредом и потому направился к Таормине, где находился дворец Танкреда. По дороге он задержался в Катанье, где поклонился мощам святой Агафии, одной из святых покровительниц острова; английские летописцы не преминули напомнить о покрове святой Агафии, хранящем город и спасшем его от страшного пожара.
Танкред, предупрежденный о госте, вышел ему навстречу. Если верить свидетельствам источников, увидев друг друга еще издали, он и Ричард спешились, а сойдясь, «тот и другой при встрече много раз обнимались, целовались и обменивались приветствиями». Затем, вновь оседлав коней, они въехали в Катанью; духовенство и народ встречали их крестным ходом с песнопениями и хвалениями. После молебна возле усыпальницы святой Агафии король Англии был приглашен во дворец Танкреда; он должен был пребывать там три дня, со всеми подобающими почестями. Перед отъездом Танкред предложил Ричарду всяческого рода дары: кубки из золота и серебра, лошадей и шелковые ткани; король, впрочем, ничего не принял, кроме небольшого кольца, в знак взаимной приязни. В свою очередь, он преподнес Танкреду подарок много более ценный: меч короля Артура, знаменитый Эскалибур, который нашли в раскопанной могиле в аббатстве Гластонбери. Выходит, меч этот представлял собой археологическую находку; он свидетельствовал об эпохе, память о которой помечена именем короля Артура, благородного государя «бриттов», героя «шансон-де-жест» («песен о подвигах»), эпических поэм, от которых пошли рыцарские романы, позаимствовавшие ослепительную пышность у Гальфрида Монмутского. |