Зрение вернулось, и это потрясло меня. Два маленьких окошка обозначились двумя серыми прямоугольниками, и мне стоило большого труда сфокусировать взгляд. В окне показалось пышущее здоровьем лицо, вопрошающее и озабоченное, увенчанное форменной фуражкой.

— Мы мигом вытащим вас, сэр, — сказал полицейский. — Понимаете, у нас тут небольшие проблемы с дверями. Ручки сорваны.

— Конечно, — неопределенно высказался я. Пробивавшийся внутрь свет был весьма тусклым, но мне он представлялся самой большой роскошью на свете. Полузабытое счастье. Словно встреча с покойным другом. Привычное, потерянное, бесценное и обретенное вновь.

Я сел на пол и окинул взглядом свою тюрьму. Она оказалась меньше, чем я воображал: тесная и вызвавшая острый приступ клаустрофобии теперь, когда я увидел серые глухие стены, окружавшие меня со всех сторон.

Канистра с водой была из белого пластика с красной крышкой, хозяйственная сумка — коричневой, как я и думал. Маленькая кучка из пяти пустых пакетиков — мой календарь — лежала в углу, а в другом — засыхавшие куски сыра моей счетной машинки. Больше в фургоне не было ничего, кроме меня и пыли.

В конце концов полицейские открыли двери и помогли мне выйти, а затем составили описание и сфотографировали место моего заключения. Я стоял шагах в двух в стороне и с любопытством изучал обстановку.

Фургон действительно оказался тем самым белым фургоном из Челтенхема, или его точной копией. Старый «Форд». Ни наклейки на лобовом стекле об уплате дорожного налога, ни номеров. Чехлом, закрывавшим машину, послужил огромный кусок непромокаемого брезента грязного, темно-серого цвета — таким брезентом обычно накрывают кузов грузовиков. Фургон упаковали в него, как посылку, и обвязали веревками, пропущенными в петли по краям чехла.

Фургон, полиция и я находились внутри строения площадью около сотни футов. Вдоль стен по всему периметру поднимались неровные груды пыльных тюков непонятного назначения, ряды серых коробок и предметов, похожих на мешки с песком. Отдельные кучи достигали потолка. Низкий и ровный потолок в стратегически важных точках поддерживали четыре массивных кирпичных столба.

Фургон упирался в один из них, расположенный в центре, на маленьком свободном пятачке.

— Что это за здание? — поинтересовался я у стоявшего рядом полицейского.

— Вы хорошо себя чувствуете, сэр? — спросил он и слегка поежился.

— Здесь чертовски холодно.

— Да, — согласился я. — Где мы все-таки находимся?

— Когда-то это был один из запасных армейских складов, откуда продавали всякую всячину населению. Некоторое время назад он разорился, и никому не пришло в голову убрать отсюда весь мусор.

— А… ну… а где он расположен?

— У боковой железнодорожной ветки, но ее давно закрыли.

— Хорошо, — виновато сказал я, — но в каком городе?

— Что? — Он с удивлением воззрился на меня. — Конечно, в Ньюбери, сэр.

Часы на улицах города показывали пять дня, когда полицейские доставили меня в участок. Мои собственные, внутренние часы шли поразительно точно, подумал я. Намного точнее, чем на яхте, где шум, качка и морская болезнь нарушили их ход.

В кабинете одного из детективов мне предложили сесть. Именно с этим полицейским я разговаривал несколько дней назад. И он явно не терзался угрызениями совести из-за того, что решил тогда, будто я сгущаю краски.

— Как вы нашли меня? — спросил я.

Он постучал кончиком карандаша по зубам; усердный полицейский инспектор, производивший впечатление человека, который подозревает невиновных до тех пор, пока их не признают виновными.

— В Скотленд-Ярд позвонили, — неохотно ответил он.